Во вторник в шесть тридцать я уже стоял наготове.

Густой, белый, плотный туман стоял над полями как молоко, залитое в блюдце. Деревня тонула в нем вместе с крышами.

Избы угадывались силуэтами, заборы темными полосками, столб с репродуктором вертикальной чертой, растворяющейся на высоте двух метров. Воздух сырой, холодный, неподвижный, пахнущий палой листвой, прелой землей и дымом из затопленных печей.

Я не спал с четырех. Встал, оделся, вышел во двор в темноте и проверил все, что готовил вчера.

Площадка для бега на проселке от деревни к Хопру, размеченная колышками. Километровый колышек, старый, июльский, с зарубкой ножом, стоял на месте, я проверил еще вечером.

Второй колышек стометровый, отмеренный заново рулеткой Степаныча, взятой на вечер из конторы. Рулетка на десять метров, матерчатая, с латунным наконечником. Я растягивал ее десять раз по обочине, втыкая в землю палочки через каждые десять метров, потом сделал контрольный замер от первой палочки до последней.

Сто метров. Плюс-минус полметра допустимая погрешность для контрольных испытаний.

С водой конечно же проблемы. Вода для плавания есть в Хопре. Три километра, но другого бассейна в Громовке нет.

Дистанция для плавания пятьдесят метров вдоль берега, размеченная двумя вешками из ивовых прутьев, воткнутых в дно на мелководье. Вешки с привязанными тряпками, белыми, видными с воды.

Я поставил их вчера, заходя в реку по грудь, в сапогах, которые тут же набрались воды и стали пудовыми. Вода холодная, градусов четырнадцать-пятнадцать, сейчас сентябрь, с моим-то плевритом, но для норматива ГТО температура воды не регламентирована, придется рискнуть.

Мишени нашел у Митрича. Договорился позавчера, взять мелкашку ТОЗ-8, десять патронов. Стрелковая позиция во дворе у Митрича, дистанция двадцать пять метров, стандартная бумажная мишень, номер семь, черный круг на белом фоне.

Мишени я купил в Сердобске, в магазине спорттоваров, три штуки по четыре копейки. Митрич прибил фанерный щит к столбу у забора на дальнем конце двора, ровно в двадцати пяти метрах от стрелковой позиции, замерянных шагами и проверенных рулеткой.

Турник за огородом. Два столба из обрезков бревен, вкопанных в землю на метр, перекладина водопроводная труба, оцинкованная, выпрошенная у Степаныча со склада.

Крепление из проволоки, намотанной в десять витков, концы загнуты внутрь, чтобы не царапали ладони. Турник я поставил три недели назад, когда начал подтягиваться, и с тех пор перекладина обтерлась, заблестела, покрылась тонким налетом ржавчины по краям, где руки не доставали.

Метание можно устроить в поле за огородом, оно ровное, скошенное, с воткнутым колышком на тридцатипятиметровой отметке. Деревянную, с металлическим корпусом, окрашенную в защитный цвет учебную гранату на семьсот граммов одолжил Николай Васильевич из школьного инвентаря.

Все готово. Я стоял на крыльце, дышал туманом и ждал когда все начнется.

Без пяти семь послышался шум. Не тракторный двигатель и не мотоциклетный, а автомобильный, легкий, с характерным подвыванием на низких оборотах. Из тумана, по грунтовке от Сердобска, выплыли два желтых пятна фар, потом силуэт.

Приземистый, округлый, с покатым капотом и выступающими крыльями. «Москвич-408», бежевый, с хромированной решеткой радиатора и круглыми фарами, забрызганный грязью по крылья. Машина старая, потертая, с вмятиной на правом крыле и трещиной на лобовом стекле, заклеенной по-шоферски, полоской изоленты, но ехала ровно, уверенно, двигатель работал чисто.

«Москвич» остановился у правления. Двигатель заглох, фары погасли. Дверь открылась, и из машины вышел Палыч.

Он выглядел иначе, чем у забора на Садовой. Не в ватнике и калошах, в сером костюме, в белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, в черных ботинках, начищенных, несмотря на грязь.

На лацкане пиджака маленький, эмалевый, красно-синий значок: «Судья по спорту СССР». Волосы причесаны, седой ежик уложен аккуратно.

Спина прямая, плечи развернуты. Человек приехал не чинить забор и не копать огород. Он приехал работать.

Обошел машину и открыл багажник. Достал коричневый портфель, из кожзаменителя, с двумя замками, потертый на углах, и положил на капот «Москвича».

Щелкнул замками, раскрыл. Внутри стопка белых, типографских бланков, в линейку, с шапкой: «Протокол контрольных испытаний по нормативам комплекса ГТО». Рядом красная судейская книжка, с золотым тиснением: «Союз спортивных обществ и организаций СССР. Судейская коллегия».

Фамилия, имя, отчество, фотография, категория вторая, дата присвоения тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Печать круглая, фиолетовая, с гербом.

И секундомер. Механический, на цепочке, хромированный, с белым циферблатом и двумя кнопками, старт и стоп.

Секундомер Палыч достал последним, положил отдельно, на чистую тряпку, расстеленную на капоте. Как хирург раскладывает инструменты.

— Доброе утро, Алексей, — сказал он и протянул руку.

Я пожал его крепкую, сухую ладонь, ощутив короткое рукопожатие.

— Доброе утро, Павел Андреевич. Все готово, площадки размечены, можем начинать.

Палыч кивнул. Взял бланк протокола, положил на портфель, достал из внутреннего кармана пиджака синюю, шариковую авторучку с золотистым зажимом.

Начал заполнять шапку, дата, место проведения, фамилия судьи, категория и номер судейской книжки. Писал аккуратно, печатными буквами, как привык за годы работы с документами, каждая буква отдельно, каждая цифра четкая, без помарок.

Из правления вышел Степаныч. Без кепки, забыл или не надел, что редкость, в рабочей куртке, руки в карманах.

Стоял на крыльце и смотрел. На «Москвича», на Палыча в сером костюме, бланки протоколов на капоте, секундомер на тряпочке, судейскую книжку с золотым тиснением.

Палыч поднял голову, увидел Степаныча, коротко кивнул, по-деловому. Два незнакомых человека, одного поколения и выправки, узнали друг друга без представления, как солдат узнает другого солдата.

— Бригадир? — спросил Палыч.

— Ковалев. Степан Никифорович, — ответил Степаныч с крыльца.

— Рогачев. Павел Андреевич, судья по спорту, приехал для проведения контрольных испытаний по нормативам ГТО.

Степаныч кивнул. Не спросил зачем, ни кто просил, знает ли Рябов. Спустился с крыльца, подошел и встал в трех шагах от капота. Руки в карманах, взгляд направлен на бланки, секундомер и судейскую книжку.

Не ушел. Остался.

Палыч закончил шапку протокола, перевернул страницу и посмотрел на графы: бег, плавание, стрельба, подтягивания и метание гранаты. Пять строк, результатов и подписей судьи.

— Готов? — спросил он меня.

— Готов.

— Начнем с бега. Тысяча метров. Покажи разметку.

Я повел его к проселку. Палыч шел рядом, портфель оставил на капоте, секундомер держал в руке, на цепочке, покачивался при ходьбе. Степаныч шел за нами в трех шагах, молча, как конвоир.

Туман начал рассеиваться. Солнце скрывалось где-то за пеленой, невидимое, но уже теплое, подсвечивало белую стену тумана изнутри, и она становилась золотистой, прозрачной и тающей.

Деревня проступала из нее, как фотография в проявителе, сначала контуры, потом детали, заборы, крыши, столбы, палисадники с последними астрами, желтыми и лиловыми.

Грунтовка мокрая, в колеях, но ровная и утоптанная. Километровый колышек на месте.

Палыч подошел, посмотрел, наклонился, привычно и профессионально проверил расстояние взглядом, как проверял, наверное, сотни раз на десятках стартов.

— Старт здесь? — Указал на отметку.

— Да. Финиш у деревни, у столба с репродуктором. Тысяча метров, промерено рулеткой.

— Хорошо. — Палыч щелкнул кнопкой секундомера, проверил, стрелка дрогнула, побежала и остановилась. Обнулил. — Встань на старт.

Я встал куда надо. Кеды мокрые от росы, утяжелители снял, сегодня конечно же без них, только чистый результат.

Ватник тоже снял, остался в рубашке и штанах. Холодно, изо рта шел пар, но через минуту бега будет жарко.

Стартовая позиция. Правая нога впереди, левая сзади, корпус наклонил вперед, руки согнуты в локтях. Классический высокий старт, не спринтерский, не с колодок, для средней дистанции.

Палыч встал сбоку, держа секундомер в правой руке, палец застыл на кнопке.

— По команде «марш», — сказал он. И после паузы, ровным, инструкторским голосом продолжил: — На старт. Внимание. Марш.

Щелчок секундомера. Я побежал.

Туман расступился перед лицом, холодный, влажный, осел каплями на бровях и на ресницах. Грунтовка под ногами влажная, каждая кочка и колея в памяти. Первые сто метров разгон, тело еще холодное, мышцы тугие, негнущиеся после ночи и недели почти без движения.

Дыхание. Вот здесь проблема.

Полный вдох невозможен. На глубоком вдохе правая сторона грудной клетки отзывалась тем самым, привычным за неделю ощущением.

Тянущая боль под нижними ребрами, как будто между легким и стенкой грудной клетки проложили наждачную бумагу, и при каждом расширении легкого она шоркала по плевре, горячо и тошнотворно. Плеврит это воспаление плевральных листков, сухой, адгезивный, на стадии выздоровления, когда фибриновые спайки еще не рассосались и трут друг о друга при дыхании.

Я знал анатомию, патологию, знал, что это не опасно, скоро пройдет, просто нужно время. Но знание не отменяет боли.

Сейчас пришлось дышать иначе. Не в ритме три-три, не глубоко и ровно, как учил себя все лето.

Коротко и часто, вдох на два шага, выдох тоже на два, верхней частью грудной клетки, не раздувая нижние доли легких, не растягивая воспаленную плевру. Как собака в жару, мелко, поверхностно и часто.

Некрасиво, неэкономично, кислородный долг накапливается быстрее, молочная кислота бьет в ноги раньше, чем должна. Но это работает, потому что боль не пробивает, и можно бежать. И это сейчас единственное, что имеет значение.

Двести метров. Тело разогрелось, мышцы отпустили, ноги нашли ритм. Темп не тот, что в августе, конечно же, медленнее, тяжелее, но ровный и устойчивый.

Пульс поднялся высоко, за сто шестьдесят, чувствовал по стуку в висках и по гулу в ушах. Для моего недавнего состояния сто шестьдесят это рабочая зона.

А вот для больного нынешнего это ред флаг. Температура тридцать семь и одна десятая прибавляет к пульсу десять-пятнадцать ударов при той же нагрузке. Сердце работает с перегрузом, компенсируя воспаление, и каждый дополнительный удар это ресурс, отнятый у мышц и отданный иммунной системе.

Четыреста метров. На середине дистанции появился кашель.

Подкатил снизу, из бронхов, сухой, рефлекторный, спровоцированный учащенным дыханием и холодным воздухом. Я сжал зубы, сглотнул, вдохнул через нос.

Ледяной воздух обжег носоглотку, но кашель отступил, замер на полпути, как волна, не дошедшая до берега. Ноги продолжали работать, в стиле стопа-перекат-стопа, короткий вдох и такой же выдох.

На шести сотнях метров бок заныл сильнее. Как будто воткнули не привычную спицу, а целую полосу металла, от подреберья до лопатки.

Тупая, широкая боль, словно железный обруч стянул грудную клетку справа и с каждым шагом затягивался все туже на четверть оборота. Я наклонил корпус чуть влево, инстинктивно, разгружая правую сторону, и сразу почувствовал, как сбилась постановка стопы.

Левая нога стала приземляться тяжелее, с ударом, компенсируя наклон. Выпрямился. Боль вернулась, но ноги пошли ровнее.

Восемьсот метров. Деревня появилась впереди, силуэты изб проступили из тумана, столб с репродуктором вышел темной вертикалью.

Ноги уже тяжелые, забитые, молочная кислота залила квадрицепсы, икры горели. Дыхание рваное, два-два не держалось, сбивалось на один-один.

Каждый вдох отзывался уколом в правом боку, каждый выдох свистом в бронхах, тонким, на грани слышимости. Кашель стоял в горле, как пробка, и я давил его зубами, челюстью и судорожными глотками.

Наконец-то девятьсот метров. Из тумана появилась фигура Палыча, у столба с репродуктором.

Секундомер в правой руке, левая висит вдоль тела. Рядом вторая фигура Степаныча, он держал руки в карманах куртки.

Оба стояли неподвижно, как два столба, и смотрели, как я приближаюсь к ним.

Финиш. Последние пятьдесят метров стиснув зубы, на том, что в спортивной физиологии называется волевой компонент, а в Громовке упрямство. Ноги не бежали, я переставлял их, как протезы, без пружины, не отталкиваясь.

Бок и горло горел. Глаза слезились от холодного ветра и от натуги. Финишный столб все ближе, ну вот и он.

Щелчок секундомера.

— Четыре тридцать две, — сказал Палыч и записал в протокол.

Я остановился и согнулся, уперев руки на колени. Кашель наконец, прорвался наружу, отрывистыми спазмами, сухими и лающими.

Сплюнул на землю прозрачный сгусток, без крови, хоть это хорошо. Бок пульсировал болью в такт сердцебиению. Я прижал локоть к ребрам и стоял так, согнувшись, пока пульс не начал замедляться, а боль стихать.

Палыч ждал. Не подошел, не спросил ты в порядке, не предложил воды. Стоял с протоколом и смотрел на меня оценивающе, привыкший работать со спортсменами.

Их дело падать и вставать как ванька-встанька, а его дело жать секундомер и записывать в протокол. Настоящий профи без эмоций.

Степаныч тоже стоял не шевелясь. Но смотрел иначе, не на бумаги, а на меня.

На согнутую спину, прижатый к ребрам локоть, слушал кашель. Лицо неподвижное, глаза прищуренные, чуть прикрытые кепкой на лбу.

Я выпрямился. Вдохнул осторожно и неглубоко. Отпустило.

— Дальше подтягивания, — сказал Палыч.

Мы пошли к турнику за огородом. Два столба и на них труба.

Показался утренний свет, солнце пробило туман. Поле за огородом заблестело россыпью росы, как стеклянной крошкой. Тень от турника легла на землю, длинная и четкая.

Палыч подошел и проверил перекладину. Качнул рукой, труба не шелохнулась, столбы крепкие, проволока держит хорошо. Кивнул. Достал протокол и авторучку.

Я снял кеды, чтобы не утяжелять, подпрыгнул и ухватился за трубу. Хват прямой, на ширине плеч, ладони поверх трубы, пальцы обхватывают ее.

Большой палец снизу, замком. Труба холодная, мокрая от росы и скользкая. Вис полный, руки выпрямлены, ноги не касаются земли. Тело весит сорок килограммов без ватника, утяжелителей и обуви.

Первое подтягивание. Тяга от лопаток, не от бицепсов. Сначала сведение лопаток, затем сгибание рук.

Подбородок над перекладиной, фиксация на секунду, опускание медленное, контролируемое, до полного виса. Палыч все также рядом, смотрит на подбородок, проверяет чистоту выполнения, чтобы подбородок поднялся выше трубы, тогда засчитано, а если ниже то нет.

Второе подтягивание. Третье и четвертое. Тело легкое, детское, сорок килограммов совсем чуть-чуть для турника.

Хорошо что широчайшие мышцы за два месяца окрепли, первые четыре повтора пошли ровно, без рывков, чисто. Палыч считал вслух, негромко: «Раз. Два. Три. Четыре».

Пятое далось тяжелее, руки начали уставать, бицепсы забились, предплечья загорелись. Но я держался за счет техники, и подбородок шел над трубой.

— Пять. — Сказал Палыч

Когда я делал шестое, на подъеме появился кашель. Рефлекторный, от напряжения мышц живота и диафрагмы, которые при подтягивании работают как стабилизаторы и давят на воспаленную плевру снизу.

Я завис на полпути, с согнутыми руками, с подбородком на уровне трубы, и кашлял коротко, сквозь зубы, не разжимая хвата. Пальцы побелели от усилия.

Палыч молчал. Я дотянул, поднял подбородок над трубой и медленно опустился.

— Шесть. — засчитал Палыч.

Седьмое пошло медленнее, с рывком в нижней точке, которого не должно быть, чистая техника не допускает рывков. Но черт побери, чистая техника кончилась на шестом повторении, и осталось только идти через рывок, тягу, боль в боку.

Скрип провернувшейся трубы, побелевшие пальцы.

— Семь.

Дальше пришлось долго зависнуть, секунды на три, пальцы скользили по мокрой трубе, хват поплыл. Тяга снова рывком, грубо, с раскачкой корпуса, Палыч мог бы не засчитать, но мой подбородок все равно поднялся над трубой, четко, с запасом в два сантиметра.

— Восемь. — глухо сказал Палыч.

Последнее, девятое. Руки не тянут. Мышцы выключились, как перегоревшие предохранители.

Сигнал идет из мозга, а мышца не отвечает. Я висел на перекладине, и руки не сгибались.

Тело не желало подниматься, холодная труба врезалась в ладони, бок пульсировал, в горле стояла пробка из кашля. Две секунды. Три.

Попытка тяги от лопаток, включить широчайшие, они еще работают, они крупнее бицепсов, у них есть запас. Тело пошло вверх, медленно, сантиметр за сантиметром.

До трубы осталось пять сантиметров. Четыре. Три.

Я остановился. Тело замерло, руки дрожали крупной дрожью, подбородок застрял в трех сантиметрах ниже трубы. Это проклятое расстояние в три сантиметра, на длину какой-то спичечной головки или полета божьей коровки, было непреодолимым, как пропасть.

Я разжал пальцы и спрыгнул с турника. Ноги подогнулись, но я устоял и выпрямился.

— Восемь, — сказал Палыч и записал в протокол.

Восемь. Норматив на золотой значок выполнен. Все ровно. Без запаса, страховки, на грани. Но блин восемь, а не девять.

Что там у нас дальше, метание гранаты?