Степаныча я подловил у правления, в обеденный перерыв. Он стоял на крыльце, один и курил, единственная папироса в день, после обеда, привычка фронтовая, как он однажды обронил при Егорыче.

«Беломорканал», плоская коробка с картой, из нагрудного кармана. Курил медленно, затягивался глубоко, выдыхал через нос, дым стелился по козырьку крыльца и уходил вверх, к лозунгу про коммунизм.

Я подошел. Ждать, пока докурит, нельзя, уйдет на поле. Подходить во время работы тоже нельзя, не станет слушать. Обеденная папироса это окно в пять минут, единственное за день.

— Степан Никифорович, здравствуйте. Можно вопрос?

Он посмотрел. Сверху вниз, он на крыльце, я на земле, но не снисходительно. Оценивающе.

Степаныч всегда смотрел оценивающе, как будто каждый человек перед ним это задача, которую нужно решить, стоит на него тратить время или нет.

Кивнул. Одно движение головой, мол, «говори».

— Мне нужно вступить в коллектив физкультуры колхоза. И получить направление на районные соревнования по многоборью ГТО. Через «Урожай». В сентябре, в Сердобске.

Я сказал это коротко, без предисловий, без объяснений, как он сам говорил, изложил факт, вопрос, потом все точка. Степаныч не любил длинных разговоров. Степаныч любил конкретику.

Он затянулся. Выдохнул. Папироса истлела наполовину.

Посмотрел на меня, не на лицо, а окинул взглядом целиком, с ног до головы, как смотрел на покосе, когда проверял, кто отстает.

Кеды на мне стоптанные. Штаны сатиновые, короткие. Рубашка застиранная.

Руки тонкие, но уже не такие, как недавно, предплечья чуть оформились, мозоли на ладонях от косы, от удочки, от палки загрубели и пожелтели.

— Зачем? — спросил он.

Одно слово. Главное. В деревне все держится на «зачем».

Зачем тебе коллектив физкультуры, мальчик? Зачем тебе соревнования? Зачем тебе многоборье ГТО? Ты колхозный подросток, тебе через год идти ПТУ или в девятый класс, тебе косить, полоть, таскать, помогать матери, расти, не высовываться. Зачем тебе это?

Я ответил так, как ответил бы сам Степаныч, коротко и без красивостей.

— Хочу сдать нормативы ГТО. На соревнованиях, не в школе. Районный уровень. Для этого нужно направление от коллектива физкультуры через общество «Урожай». Коллектив у нас при колхозе. Колхоз значит вы.

Он докурил. Бросил окурок в жестяную банку у ступеней, банка из-под тушенки, полная таких же окурков, аккуратно загашенных.

Не на землю, а в банку. Наверное, это фронтовая аккуратность, на передовой окурок на земле это демаскировка.

Молчал. Долго, минуту, может, больше. Смотрел мимо меня, на дорогу, на поле за огородами, на горизонт. Я ждал.

— Коллектив физкультуры это председатель решает, — сказал он наконец. — Рябов. Печать у него, бланки все тоже у него. Я могу ходатайствовать, написать бумагу, что колхозник такой-то рекомендуется. Но Рябов это не я, у него своя голова.

Он умолк. Я молчал. Он тоже, но по-другому, не как человек, который закончил, а как человек, который думает, говорить ли дальше.

— Мать знает? — наконец спросил он.

— Пока нет.

Он посмотрел на меня. Прямо и пристально.

Его глаза голубые, выцветшие и спокойные. В них не было осуждения, но и не было одобрения. Что-то другое, узнавание, может быть.

Как будто увидел что-то знакомое, из другого времени, из другой жизни. Мальчишка, стоящий перед взрослым мужиком с конкретным планом, цифрами и с конкретной датой.

Не «хочу на Олимпиаду», а «хочу направление на районные по ГТО через „Урожай“, в сентябре, в Сердобске». Это тот язык, который Степаныч понимал.

Не мечта, а конкретная задача. Не фантазия, а бумага с печатью.

— Сначала скажи матери, — сказал он.

Развернулся и ушел. Дверь правления тяжело закрылась за ним, тяжелая, с пружиной. По коридору раздались шаги, затем скрип второй двери, и наконец только тишина.

Я стоял на земле перед крыльцом. Лозунг «Вперед к победе коммунизма» розовел на солнце.

Банка с окурками блестела на ступеньке. Из-за угла правления вышла курица, посмотрела на меня одним глазом, клюнула пыль и ушла обратно.

Это не отказ. Степаныч не сказал «нет». Степаныч сказал как все должно быть по правилам: сначала мать. Только потом он.

Потом Рябов. Каждый шаг надо делать по очереди, каждый на своем месте. Так устроена деревня. Так устроен колхоз.

Так устроен Степаныч. Нарушишь порядок, он откажет. Не из вредности, не из принципа, а потому что человек, нарушающий порядок, ненадежен. А Степаныч работает только с надежными.

Значит тогда надо говорить с матерью. Сегодня же вечером. Надо уговорить ее. Цифры, факты, без эмоций. ГТО, направление, соревнования. Не Олимпиада, а ГТО. Не пятиборье, а просто многоборье. Не мечта, а норматив.

Она — бухгалтер. Она понимает нормативы.

Но поговорить с матерью с глазу на глаз не удалось. Тетя Паша пришла в среду, после обеда.

Как всегда, без стука, без предупреждения, калоши шаркнули по половикам, на плечах цветастый платок, в руке пустая банка из-под варенья, которую обещала вернуть две недели назад.

На самом деле банка просто повод. Цель как всегда другая.

Мать сидела за столом, пила чай, из граненого стакана, без подстаканника, с сахаром вприкуску. Сахар кусковой, колотый, в жестяной коробке из-под леденцов «Монпансье».

Чай грузинский, второй сорт, со слоном на пачке, заваренный крепко, до черноты, в белом фаянсовом чайнике с отбитым носиком. Я сидел в углу, за учебником физкультуры, делал вид, что читаю.

Тетя Паша села без приглашения, тоже как всегда. Мать налила чай, как всегда. Банку тетя Паша поставила на подоконник и забыла о ней, тоже как всегда.

Разговор начался с погоды, про дождь, про сенокос, про виды на второй укос. Перешел к ценам в сельпо, о том, что сахар подорожал на три копейки, муки не завезли вторую неделю, «а к осени, помяни мое слово, и соли не будет». Потом наконец к детям. Плавно, незаметно, как поворот реки.

— Про Кольку Рябова слышала? — Тетя Паша откусила сахар, прихлебнула, положила кусок обратно в блюдце. — В техникум идет. В Пензу. Михал Петрович уже документы повез, на прошлой неделе.

Мать молча пила чай.

— Радиомеханик, говорят. Или электрик, не помню. Общежитие, стипендия, все как положено. — Тетя Паша посмотрела на мать поверх стакана. — Умные люди понимают, что к чему. Пока возраст, пока берут. Потом поздно будет, в армию заберут, а после армии кому ты нужен, без профессии.

Она говорила это не мне, а матери. Я в ее системе координат просто объект, а не собеседник.

Пятнадцатилетние мальчики не имеют голоса в разговоре взрослых женщин за чаем. Пятнадцатилетние мальчики сидят в углу и молчат.

Мать тоже молчала. Снова откусила сахар, прихлебнула. Лицо закрытое, непроницаемое. Бухгалтерское лицо, никаких эмоций, только прием информации.

— А Лешка-то твой как? — Тетя Паша наконец добралась до цели. — Определился? Про ПТУ-то, что решили?

— Думаем, — сказала мать. Коротко, без подробностей.

— Думаете. — Тетя Паша покачала головой с тем особым выражением, которое означало: «думать это хорошо, а вот делать что-то намного лучше». — Ну, вам виднее, конечно. Только август-то вон, скоро середина уже. А документы, их собирать надо, справки, характеристики… Я вот Кольке говорю, молодец, что рано начал. Батька, конечно, помог, но и сам парень не дурак, понимает.

Она допила чай. Встала. Банку на подоконнике забыла, как всегда. Мать не напомнила. Тетя Паша ушла, как всегда шаркая калошами, затем скрипнула калиткой и исчезла совсем.

Мать сидела за столом. Не двигалась. Чай в стакане остыл.

Кусок сахара лежал в блюдце, надкушенный, с мокрым следом от губ. Я смотрел в учебник и видел, как побелели ее пальцы на стакане.

На следующий день, четверг, мать пошла в контору раньше обычного. Я узнал почему, вечером, от Витьки, который слышал от матери, которая, в свою очередь, слышала от тети Кати, а та стояла у правления.

Рябов-старший подошел к матери на крыльце конторы. При людях, но говорил негромко, так, чтобы слышали стоящие рядом жители деревни, но формально разговор не предназначался для посторонних ушей.

— Нина, ты б определялась с Лешкой поскорее, — сказал он. Голос, по словам тети Кати, ровный, дружелюбный, как будто и вправду хочет помочь. — Август на дворе. Мой-то уже оформился, документы приняли. Если хочешь, могу слово замолвить в Пензе, у меня в двенадцатом ПТУ знакомый мастер производственного обучения. Возьмут без вопросов.

Мать поблагодарила. Сухо, коротко, как умела. Рябов похлопал ее по плечу, жест покровительственный, хозяйский, и ушел в контору.

Это не забота.

Настоящая помощь это когда Степаныч привозил дрова и не требовал за это благодарности. А это другое.

Рябов председатель, человек, привыкший управлять деревней, он обозначил позицию. Умные мальчики идут в техникум, их грамотная мать оформляет документы, правильный порядок вещей не нарушается.

А вот Лешка Громов, бегающий по утрам с мешками на ногах и плавающий кролем на Хопре, это нарушение порядка. Не опасное, не скандальное, но заметное.

В таком случае, значит, требующее коррекции. Рябов корректировал мягко, через мать, используя приличия, предложив замолвить словечко. Пока что он действовал мягко.

Мать пришла домой к семи. Молча прошла в дом, переоделась и подоила Зорьку, затем процедила молоко.

Губы поджаты, складка между бровями глубже обычного, движения резче. Ведро поставила на лавку с ударом, крышку погреба захлопнула с грохотом. Зорька от грохота дернулась в стойле, звякнула цепью.

Ужин. Каша, молоко, огурцы. Она села напротив.

Я рядом. Мы ели молча. Ложки стучали о миски.

За окном вечер, длинные тени, неизменный репродуктор играл что-то маршевое, далеко на дороге тарахтел трактор. Обычные звуки привычного вечера.

Молчание тяжелое. Не пустое, а заряженное, как грозовое небо. Мать не смотрела на меня, а глядела в миску.

Я смотрел в свою тарелку. Мы оба знали, о чем молчим. И оба ждали кто начнет разговор первый.

Она доела. Отодвинула миску. Встала. Убрала посуду. Повесила полотенце на гвоздь. Ушла за перегородку. Там скрипнула кровать. Наконец настала тишина.

Я сидел за столом. На клеенке мокрое пятно от миски, крошки хлеба, колечко от стакана. Сверчок за печкой начал свою ночную работу. Керосиновая лампа стояла на полке незажженная, я сидел в сумерках.

Утром я встал раньше матери. В четыре часа, как обычно, бег, Хопер и рыбалка. Вернулся к шести, положил улов в ведерко на крыльце, пять плотвиц, два подлещика, окунь.

Умылся, переоделся. Когда мать вышла из-за перегородки, я уже сидел за столом, перед кружкой молока и краюхой хлеба. Чисто одетый. Причесанный. Тетрадь закрыта, в кармане. На столе ничего лишнего.

Она посмотрела на ведерко с рыбой. Потом на меня. Лицо после вчерашнего вечера закрытое и напряженное. Но улов смягчает. Семь рыбин, бесплатных, свежих и утренних.

— Мам, сядь, — сказал я. — Поговорить надо.

Она села. Настороженно, прямо, держа руки на столе. Так садятся перед неприятным разговором, мысленно готовые обороняться.

— Я думал про ПТУ, — начал я. Голос ровный и спокойный, максимально похожий на настоящего Леху. — Ты права, профессия нужна, общежитие тоже нужно, да и стипендия никогда не помешает. Я не спорю.

Она чуть расслабилась. Чуть это значит на миллиметр, складка между бровями не разгладилась, но руки на столе перестали сжиматься.

— Но у меня есть встречное предложение. — Я выдержал паузу. Не для эффекта, а чтобы она успела перестроиться с обороны на активное слушание. — В сентябре в Сердобске будут районные соревнования по многоборью ГТО. Бег, плавание, стрельба, подтягивания, метание. Я хочу участвовать в них. Для этого нужно направление от коллектива физкультуры колхоза через общество «Урожай».

Пауза. Она слушала. Лицо настороженное, но не враждебное. Слова «коллектив физкультуры», «общество Урожай», «направление» это советские слова, системные, правильные. Не то чтобы я сказал, что не хочу бегать или не хочу на уборку.

— ГТО это в зачет, — продолжил я. — Значок ГТО в личном деле плюс при поступлении. В любое ПТУ, в любой техникум. Характеристика от «Урожая» тоже плюс, общественная работа, спортивные достижения. Это не вместо ПТУ. Это в дополнение.

Она молчала. Считала. Я видел, как работает бухгалтерский счетчик в ее голове: значок ГТО дают бесплатно, соревнования и направление от колхоза тоже бесплатно. Никаких расходов, никаких рисков. Если я выиграб плюс в личное дело. Если проиграю, то ничего не потеряет.

— А ПТУ? — спросила она.

— Документы я подам. До пятнадцатого. Справку из школы возьму у Бориса Михайловича, он в Покровке. Отвезу в Пензу, посмотрю училище. Все как ты говорила.

Это такая сделка. Я еду в Пензу, смотрю ПТУ. Параллельно участвую в районных по ГТО.

Одно не мешает другому. Формально ничего не нарушено, мальчик поступает в ПТУ и заодно сдает нормы ГТО, как и положено советскому юноше. Патриотическое воспитание, физическая подготовка, комплекс «Готов к труду и обороне» все одобрено, плакатное и правильное.

Мать смотрела на меня. Долго, пять секунд, десять, тридцать. Я не отводил глаза. Не улыбался, не уговаривал и не давил. Просто ждал. Как ждал подсечки на рыбалке спокойно, неподвижно.

— Направление даст Степаныч? — спросила она.

— Степаныч ходатайствует. Печать ведь у Рябова.

— У Рябова. — Она произнесла фамилию с особой интонацией, не враждебной, но и не нейтральной. Рябов это человек, который вчера на крыльце конторы похлопал ее по плечу и предложил «замолвить слово».

Рябов человек, от которого она зависела, как зависит каждый колхозник от председателя. Просить у Рябова направление на соревнования, когда Рябов хочет, чтобы Лешка шел в ПТУ, это ход. Тонкий ход.

Мать бухгалтер, она считала не только деньги, но и расклады. Если Рябов подпишет направление, значит, не против. Если не подпишет, это будет повод придраться.

Она встала. Налила молока в кружку, себе, вторую мне. Отрезала хлеб. Движения привычные, точные, экономные. Думала.

— Справку из школы сам возьмешь?

— Сам.

— В Пензу на автобусе?

— На автобусе. Или на попутке.

— Деньги есть?

— Рубль тридцать. Хватит на билет в один конец. Обратно попуткой.

Она посмотрела на рубль тридцать, не весело, а так, как бухгалтер смотрит на статью бюджета. Рубль тридцать это десять литров молока, это две пачки чая, это четыре буханки хлеба. Не мелочь.

Молчала. Долго. За окном уже утро, солнце, петух орал в третий раз, Зорька мычала в хлеву, дожидаясь дойки. Все как всегда

— Ладно, — сказала мать.

Она не сказала «да» или «разрешаю». Не сказала «молодец, какой ты самостоятельный». «Ладно» деревенское, универсальное, означающее, не одобряю, я не понимаю, но я не мешаю. Пока.

Она взяла ведро и вышла доить Зорьку. Дверь хлопнула, шаги послышались на тропинке, затем раздался звон цепи в хлеву.

Я сидел за столом. Рыба в ведерке на крыльце шевелилась, плотва билась хвостом о стенку, подлещик пускал пузыри. Утреннее солнце ползло по клеенке, осветило край стола, кружку с молоком, хлебные крошки.

«Ладно» это еще не «да». Но «ладно» это все же не «нет». А со Степанычем можно говорить завтра.

Я допил молоко, вымыл кружку под рукомойником и вышел. Постоял на крыльце, посмотрел на солнце, вдохнул запах скошенного поля.

Потом пошел к правлению. Степаныч курил обеденную папиросу в полдень, но утром, до поля, он десять минут стоял у ворот зернохранилища, проверяя наряды на день. Десяти минуты достаточно для одной фразы.

Я нашел его у зернохранилища. Фанерный планшет в руке, карандаш за ухом, кепка на лоб. Рядом два тракториста, ждали наряд.

— Степан Никифорович.

Он обернулся. Посмотрел быстро и цепко. Ждал.

— Матери я сказал.

Прошло всего пару мгновений. Он кивнул. Убрал карандаш из-за уха, сделал пометку в планшете.

— После обеда зайди в контору. Бланк заполним.

Повернулся к трактористам, а я ушел.