Принц Эммет Де Вер

В дверь стучат, но я даже не пытаюсь выбраться из постели. Золотые часы на каминной полке показывают, что уже девятый час, но я не двигался с тех пор, как Айви ушла на рассвете.

У меня в голове бесконечно крутится одна и та же сцена: ее бледная кожа в темноте, то, как она выглядела, раскинувшись подо мной, вся разомлевшая и потерявшая самообладание. Она позволила мне касаться ее так, как я жаждал с той самой ночи в гостинице. Да и раньше, если быть до конца честным с самим собой.

Мне приходилось сжимать кулаки, чтобы не поглотить ее целиком, пока она тихонько стонала во сне и обвивала меня руками и ногами. Я думал, это пытка, но теперь понимаю, что ничего не знал о настоящей боли и о том, насколько хуже мне станет сейчас.

Будь я человеком получше, порядочным, как Брам, я бы испытывал чувство вины или стыда за то, что мы сделали прошлой ночью. Но я не хороший, и мне не стыдно.

Я бы отдал всё, чтобы проживать ту ночь вечно — ничего больше, только Айви, зацикленная в бесконечности. Несколько лет назад жил один человек, который заключил сделку ради чего-то подобного. В итоге он сошел с ума и бросился в Темзу.

Брам входит без спроса, как всегда. При виде него в желудке словно сжимается кулак от страха. Они с Айви уже должны быть в пути.

Он приветствует меня:

— Вижу, ты продуктивен, как всегда.

— Разве ты не должен завтра обручиться? — спрашиваю я так непринужденно, как только могу. Голос охрип. Рядом со мной лежит забытая ленточка от ночной сорочки Айви. Я поспешно засовываю ее под одеяло, прежде чем он успеет заметить.

Брам распахивает мои шторы, заливая комнату ярким светом. Я жмурюсь и стону.

— Об этом я и пришел поговорить. Утро выдалось насыщенным. — Он плюхается на мой письменный стол и закидывает сапоги прямо на бумаги.

— Ненавижу, когда ты так делаешь, — говорю я.

— Ко мне на рассвете заглянула Айви Бентон.

— О? — я изображаю удивление, хотя меня тошнит. В памяти всплывает ее лицо, то, как она выглядела, будучи сверху, ее фарфоровая кожа в темноте.

Я люблю ее. Мне стоило сказать ей об этом.

Брам слегка улыбается:

— Она сказала, что матушка сообщила ей о проигрыше. Классика, матушка не может жить без этих своих игр с властью.

— И что ты ответил? — я отчаянно жажду подробностей. Где Айви? В безопасности ли она?

— Я предложил ей сбежать вместе. На ком еще мне было жениться? На Олив, которая была настолько одержима идеей быть со мной, что едва не падала в обморок каждый раз, когда я с ней заговаривал? На Мэрион Торн, которая буквально заснула в единственный раз, когда я попытался поддержать полноценный разговор? Эмми была неплохой кандидаткой, но в Айви есть что-то особенное, даже если ты со мной не согласен.

— Но ты здесь, и вы никуда не сбежали.

— К этому я и веду. Я паковал вещи, собираясь уезжать, когда в мою комнату зашла матушка — что на нее совсем не похоже — и сказала: «Это будет леди Айви Бентон, тебя это устраивает?» Я, конечно, сказал «да».

Меня пронзает страх:

— Как ты думаешь, она знала, что вы собирались сбежать?

Брам пожимает плечами, ничуть не обеспокоенный.

— Если и знала, то не подала вида. Думаю, она просто хотела сыграть в последнюю игру, ты же знаешь, как это с ней бывает.

— Еще как знаю. — Проклятые фэйри и их любовь к играм. С Брамом это бесконечные партии в бильярд. Порой он доводит себя почти до исступления, и мы играем до рассвета. Укусы королевы же куда более кровавы.

Я должен быть счастлив. Я получаю всё, чего хотел. Если я прав, то через несколько коротких недель ее правление закончится, и мой добрый, рассудительный брат станет королем.

Брам встает.

— В любом случае, подумал, тебе будет приятно узнать, что твой любимый брат помолвлен. Дам тебе поспать. Выглядишь абсолютно ужасно. Похмелье?

— Да. — Именно так я себя и чувствую. Я раздавлен.

Брам доходит до двери, наклоняется и бросает на мою кровать большую белую коробку.

— Это лежало у твоей двери.

— Спасибо, — отвечаю я, и дверь закрывается за ним.

Я открываю крышку и нахожу черное шерстяное пальто, аккуратно сложенное и завернутое в папиросную бумагу. Сверху, под лентой, лежит письмо с одним единственным сгибом, на котором написано мое имя.

Я разворачиваю его и начинаю читать:

Эммет,

Я люблю тебя. Нет, не так я должна начать. Прости меня. Прости, пожалуйста. Я могу лишь надеяться, что однажды ты поймешь. А если нет, то надеюсь, что ты возненавидишь меня. Так будет проще. Пожалуйста, возненавидь меня.

Сегодня утром мне сказали, что я должна выйти замуж за Брама.

Похоже, что слова о моем поражении были лишь очередной уловкой Мор. Завтра он сделает предложение, и я скажу «да».

Пожалуйста, поверь: мне хотелось выбежать из тронного зала с криком. Мне хотелось сбежать с тобой. Я хотела этого сильнее всего на свете.

Но это важнее, чем мы двое. Если мы сбежим, мы можем разрушить наш единственный шанс свергнуть королеву Мор. Я делаю это ради Грир. Ради своей сестры. Ради Эдуарта. Но прежде всего — ради тебя и твоего отца.

Брам заслуживает жены, которая будет любить его, но я знаю, что никогда не смогу полюбить его, если он будет соперничать с тобой. И теперь я знаю, какую сделку заключу. Как только я допишу это письмо, я попрошу королеву Мор стереть из моей памяти любые воспоминания о тебе. Это единственный шанс для всех нас обрести покой. Я знаю, ты найдешь счастье с кем-то, кто не я. Я молюсь о том, чтобы у меня получилось стать той женой, которую Брам заслуживает.

Где-то там, вне времени и пространства, есть версия меня и версия тебя — с одинаковыми кольцами, в обнимку перед камином. Я должна верить, что это правда.

В другой жизни это были бы мы, но не в этой.

Я не могу быть с тобой так, как ты того заслуживаешь.

Знай, как отчаянно я тебя люблю.

Знай, как мне жаль.

И знай, что я делаю всё, что в моих силах.

Айви

P.S. Я задолжала тебе пальто.

Я перечитываю письмо еще два раза, пытаясь осознать происходящее. Только когда я откладываю лист в сторону, я замечаю, что края порваны — настолько сильно я сжимал его в руках.

В моей голове стоит лишь оглушительный гул. Раскаленный добела страх, подобно лесному пожару, охватил всё мое существо, оставив лишь животный инстинкт — бежать.

Я чуть не срываю дверь с петель, вылетая из своей комнаты и проносясь по мраморной лестнице. Я должен остановить ее, если только получится объяснить…

На площадке второго этажа я замираю. Куда рвануть: к тронному залу или к коттеджу?

Из главного холла доносятся голоса и стук копыт — подъехала карета.

Я вцепляюсь в перила, преодолевая лестницу через две ступеньки.

Айви и королева Мор стоят посреди высокого вестибюля. У Айви две светлые косы. На ней простое серое платье, а ее бледную кожу покрывают пятна света, пробивающиеся сквозь листья дерева, растущего прямо сквозь лестницу.

Я стою, тяжело дыша, и они обе оборачиваются ко мне.

В мягких карих глазах Айви — отрешенность. Она прикусывает пухлую нижнюю губу и склоняет голову набок. Она настолько прекрасна, что у меня перехватывает дыхание.

Она торопливо делает реверанс:

— Ваше Высочество, приятно наконец познакомиться.

Что-то странное в ее зубах. Я присматриваюсь и понимаю: между ними запеклась кровь. Она смущенно поджимает губы, словно осознала это в тот же миг, что и я.

Она не может встретиться со мной взглядом, поправляя выбившийся золотистый локон.

— Брам много о вас рассказывал. Я очень надеялась, что мы сможем стать друзьями.

Такое чувство, будто в меня выстрелили. Я смотрю на свою грудь, удивленный тем, что ребра целы. Мушкетные пули не просто пронзают — они разносят всё внутри в кровавое месиво. Вот именно так я себя сейчас чувствую.

— Друзьями?

Взгляд Мор вонзается в меня, она едва заметно качает головой. Если бы я не знал ее так хорошо, я бы решил, что она мне сочувствует.

— Айви… — шепчу я. Не могу сдержаться. Каждая частичка меня молит дотянуться до моей девочки, заключить ее в объятия, целовать, пока она не вспомнит. Мои внутренности размазаны по фрескам на стене позади меня, и единственный человек, который знает, что я истекаю кровью — это Мор.

Айви переводит взгляд в пол.

— Прошу меня извинить… — Она снова делает реверанс, и лакей берет ее за руку, помогая спуститься по ступеням и сесть в карету. А я остаюсь стоять в холле, застывший, словно статуя.

Мор поворачивается ко мне:

— Так будет лучше, — говорит она.

— Что ты взяла взамен? — спрашиваю я, думая о ее окровавленных зубах.

Она тихо усмехается:

— Всего лишь коренной зуб. Сама сделка показалась мне достаточным наказанием. Но ты найдешь себе другую девушку на неделю, и Брам будет счастлив. Насколько я могу судить, это беспроигрышная ситуация.

— Тебе легко говорить. Ты всегда выигрываешь.

Она уходит вглубь дворца, и я следую за ней по лестнице к нашим покоям. Наверху она останавливается и проницательно оглядывает меня своими жуткими глазами.

— Я дала ей возможность выбрать тебя вместо него.

Фэйри не могут лгать. Раньше я любил это в них, но теперь ненавижу осознавать, что она говорит правду.

Безрассудная, самоотверженная Айви. Это заставляет меня любить ее лишь еще сильнее.

Следующие двадцать четыре часа я не смыкаю глаз.

Я провожу каждую минуту своего бодрствования в библиотеке, снимая книгу за книгой с полок в надежде найти хоть какую-то новую зацепку, любое послание от отца.

Это мучительно — осознавать, что он под одной крышей со мной, а мы не можем поговорить; словно загноившаяся рана. Что мы будем делать, когда сделки будут расторгнуты? Могу лишь надеяться, что мой отец знает ответ, потому что я — нет.

Я никогда еще не был столь безрассуден. Обычно я действую дотошно, не оставляя следов, чтобы королева не догадалась о наших планах, но теперь мне всё равно. Полки почти пусты, и я стою в море полуоткрытых книг, разбросанных по всей библиотеке.

Наконец, в томике средневековой поэзии я обнаруживаю серию едва заметных карандашных линий под буквами. СКОРО.

Я всегда познавал любовь только через коды и недосказанности. Айви же всегда говорит именно то, что думает. Хотел бы я быть больше похожим на нее, вместо того чтобы постоянно грызть путы, которыми сам себя связал.

СКОРО.

Это должно произойти скоро, иначе я потеряю ее навсегда, а я не настолько силен, чтобы вынести это.

Я думаю об отце, который где-то здесь, во дворце, но он кажется мне дальше, чем когда-либо. Не могу отделаться от ощущения, что подвожу его, нашу миссию, всю Англию. Айви должна была стать лишь средством достижения цели, а не слабостью, которую я не мог себе позволить. Но теперь я знаю: суть любви в том, что ты не осознаешь, что уже влюблен, пока не становится слишком поздно.

На следующий день Брам врывается в мою комнату, когда я готовлюсь к балу у Кендаллов. Я знаю, что мне не следует идти. Мне стоило бы, как обычно, выдумать предлог и отправиться в какой-нибудь паршивый паб в Ист-Энде, чтобы пить до тех пор, пока не забуду собственное имя. Я отпускаю камердинера, как только входит брат.

Брам опускается в кресло напротив меня, его лицо напряжено от отеческой тревоги.

— Ты не расскажешь, почему просил своего камердинера собрать твои банковские выписки?

— Мне стоило бы уволить его за сплетни.

— Это не сплетни, а вполне обоснованное беспокойство.

— Ты же всегда призывал меня быть ответственнее.

Брам вздыхает:

— Пожалуйста, не говори, что планируешь проиграть всё в азартные игры.

— Чтобы заработать деньги, нужно тратить деньги, — отвечаю я с улыбкой, которая, как я знаю, выведет его из себя.

— Ты совсем не такой забавный, как думаешь.

— Но я же смеюсь.

Брам передает мне стопку бумаг из банка. Беглый взгляд на выписки подтверждает мои подозрения. Мое жалование от Короны практически равно нулю, но у меня достаточно наследства по линии матери, чтобы увезти Айви куда угодно в мире и построить для нее жизнь, которую она заслуживает, а остальное оставить ее семье.

Я запрашивал выписки неделю назад, но опоздал. Теперь думаю, что уеду куда-нибудь один, туда, где мне не придется каждый день видеть Айви рядом с Брамом.

— Пожалуйста, не говори, что задумал какую-то глупость, — ворчит Брам.

— Я за всю свою жизнь не сделал ни одной глупости. — Я ухмыляюсь, хотя мне больно.

Брам достает из кармана пиджака маленькую зеленую кожаную коробочку и открывает ее. Внутри — бриллиант огранки «роза» на узком золотом ободке.

У меня скрутило живот от боли.

— Разве не прекрасно?

— Она будет в восторге, — искренне отвечаю я.

Брам убирает коробочку с кольцом в карман.

— Ты в последнее время в ужасном настроении. Снова Фейт Фэрчайлд? Она вся твоя, если хочешь. Я не понимаю, что в ней такого. Она чертовски стервозна. Тот единственный раз, когда я попытался ее поцеловать, она меня укусила, но я знаю, что у нас разные вкусы.

Я смотрю на него в зеркало и заставляю себя улыбнуться. На моем лице, с темными кругами под глазами и отросшими волосами, это выглядит неестественно.

— Ты ведь придешь сегодня, правда? — спрашивает он.

Если бы у меня был хоть грамм инстинкта самосохранения, я бы не пошел, но я не могу заставить себя остаться дома. Отец часто говорил мне, что я мастер причинять себе боль. «Никто не мучает тебя так, как ты сам себя, мой милый мальчик», — бормотал он, перевязывая мне разбитые колени. Тогда я не понимал, что он имеет в виду, но теперь понимаю. Нет такой раны, которую я бы не расковырял, просто чтобы убедиться, что она всё еще кровоточит.

— Конечно приду. Я бы ни за что не пропустил вечеринку в честь помолвки моего любимого брата.

Поместье Кендаллов залито светом свечей и утопает в свежих розах. Мы прибыли достаточно поздно, так что мне легко проскользнуть сквозь толпу и найти уголок, где можно раствориться.

Музыка обрывается, и толпа расступается, когда Брам уверенным шагом направляется в центр зала, ведя за собой Айви.

На ней нежно-розовое платье, в волосах переплетен жемчуг. Свет огней отражается в ней, и она кажется кем-то, кто сошел прямо с небес. Но там, на самой границе платья, где шея переходит в плечо, виднеется пятнистый желтоватый след — это заживающий синяк. Тот самый, что оставил я в ту ночь.

Я больше никогда к ней не прикоснусь. Это осознание обрушивается на меня, как удар.

Брам опускается на одно колено. Он смотрит на нее с такой любовью, что это сияние заполняет всю комнату. Айви краснеет, улыбается, прижимает руки к груди. Они счастливы. Этого должно быть достаточно, но я никогда не был бескорыстным человеком. Это должен быть я. Это всё, что может выдать мой зацикленный мозг. Это должен быть я. Это должен быть я. Это должен быть я.

Я не могу этого вынести. В конце концов, у меня не хватает сил смотреть.

Я проталкиваюсь сквозь толпу, когда начинаются аплодисменты и с потолка дождем сыплются лепестки белых роз. Все слишком увлечены, чтобы заметить, как я выхожу через боковую дверь в ночь. Я подставляю лицо небу и пытаюсь перевести дыхание. Идет дождь. В этой чертовой стране всегда идет дождь.

Меня выворачивает чистым шампанским прямо на кусты роз Кендаллов. Оно обжигает горло, как дьявольское пламя, от него слезятся глаза — или, может, я уже и так плакал. Не могу сказать наверняка.

Позади раздаются шаги, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, кто стал свидетелем моего позора.

Это Фейт Фэрчайлд, и на ее лице читается тревога. Я видел Фейт в дюжине разных ситуаций, посреди ночи и спящей до полудня. Я видел ее такой злой, что она швыряла в мою голову стаканы. Я думал, что видел ее в любом состоянии, но никогда не видел такой.

— Эммет, — ее голос полон жалости. — Всё к этому и шло.

Но в моей голове Айви уже была моей.

— Ты вся промокла, — отвечаю я. Дождь стекает по ее лицу. Ее прическа уже испорчена.

— Мне нет до этого дела, — мягко говорит она. — Мне есть дело до тебя.

Она приближается ко мне, словно к дикому зверю, который может ее укусить, а затем кладет руку в перчатке мне на плечо.

— Ты любишь ее, правда?

— Теперь это уже не имеет значения, — говорю я.

— Конечно, имеет.

Я оседаю на ее плечо, не в силах сдержать рыдания, сотрясающие мое тело. Я не плакал так с тех пор, как отец отрекся от меня. Я ненавижу это. Уж лучше бы меня снова рвало.

Она не гладит меня по спине и не шепчет успокаивающие слова. Вместо этого она сжимает меня в мертвой хватке и держит до тех пор, пока я не перестаю дрожать.

Мы оба промокшие до нитки, но это уже не имеет значения. Я не вернусь на бал.

Фейт на минуту забегает внутрь, чтобы позвать Мэрион, и втроем мы садимся в карету, направляющуюся обратно в Кенсингтонский дворец.

— Хочешь, я перечислю худшие качества Айви? — спрашивает Фейт. — Это поможет? Она так громко дышит во сне. Мне каждый раз хотелось ее задушить.

— Не думаю, что ты помогаешь, дорогая, — шепчет Мэрион.

Фейт отказывается оставить меня одного. Я отдаю ей и Мэрион свою кровать, а сам сплю в кресле у камина. Я подбрасываю дрова всю ночь напролет, думая об Айви с каждой вспышкой искр.

На следующее утро и всю последующую неделю Брам буквально светится от счастья. Мне следовало уехать. Следовало отпроситься и напиться до беспамятства в каком-нибудь охотничьем домике, как я поступал каждый раз, когда в жизни наступали трудные времена. Но я просто не могу себя заставить. А что, если я ей понадоблюсь? Эта мысль приходит мне в голову всякий раз, когда я собираюсь заказать карету и сбежать.

Мы подбираем новые костюмы, когда брат задает вопрос, которого я так боялся. В конце концов, ответ приходит легко:

— Конечно, я буду твоим шафером.