Глава тридцатая

Брам спит, тихо дыша, укутавшись в перину. Я впервые в его комнате и трачу минуту, чтобы оглядеться. В отличие от разбросанных книг и заваленного бумагами стола Эммета, здесь всё расставлено с педантичной аккуратностью: книги, ряд кристаллов у окна, кольца, разложенные на туалетном столике.

Я заглядываю под полог кровати и кладу руку ему на плечо.

— Брам, — мягко трясу я его. — Брам.

Он просыпается с тихим вдохом и несколько раз моргает.

— Айви? Что ты здесь делаешь?

Мне не нужно притворяться, чтобы вызвать слезы; они свободно текут по щекам, как только я позволяю плотине прорваться.

— Я только что говорила с королевой, — плачу я. — Она сказала, что я проиграла.

Брам сердито садится.

— Это не ее выбор.

— Они пытались вывести меня из дворца, но я сбежала, — задыхаясь, говорю я. — Я должна была тебя увидеть.

Я позволю ему додумать остальное. Брам захочет стать здесь спасителем. Я не могу подать ему это слишком легко.

— Но я хочу тебя, — говорит он с жаром. — Я собирался выбрать тебя.

У меня сердце разрывается, когда он это говорит.

— Что нам делать?

Брам выбирается из постели и начинает мерить комнату шагами.

— Я не позволю ей так поступить. Это моя жизнь.

— Это несправедливо, — говорю я.

Он пересекает комнату и берет мое лицо в свои ладони.

— Я не дам ей выбирать за меня. Я уже выбрал сам. Я выбрал тебя.

Мое разбитое сердце делает слабый толчок.

— Вчера ты сказал, что сделаешь для меня всё что угодно.

Я вижу тот момент, когда к нему приходит идея. Его серые глаза вспыхивают.

— Мы можем сбежать, пожениться в другом месте. Тогда она будет вынуждена принять тебя.

Я делаю вид, что колеблюсь.

— Мне страшно.

— Я не позволю ничему с тобой случиться.

Он заключает меня в объятия и страстно целует. Я чувствую призрак Эммета на своем теле, но становлюсь мягкой и податливой в его руках. Это худшее, что я когда-либо совершала.

Он первым отстраняется.

— Иди сейчас, до рассвета, и собери вещи. Я приду за тобой на рассвете.

— Я люблю тебя, — говорю я. Это не совсем ложь. Я хочу любить его, правда хочу.

— Я тоже тебя люблю.

Он не умеет лгать. Второй раз за эту ночь мое сердце разбивается вдребезги.

В оцепенении я иду к Белгрейв-сквер в одной ночной сорочке по спящим улицам Лондона. Всю дорогу я параноидально оглядываюсь, проверяя, не преследуют ли меня.

Я вспоминаю ту ночь, много месяцев назад, когда я вышла на поиски Лидии.

Черный ход нашего семейного дома, как всегда, не заперт. Прошли месяцы с тех пор, как я в последний раз переступала порог этого дома, и хотя здесь ничего не изменилось, я чувствую себя совсем не той девушкой, что стояла здесь в прошлый раз.

Я взлетаю по лестнице в свою комнату и бросаю на кровать саквояж, чтобы наполнить его одеждой для нашего пути.

Я переодеваюсь в свое самое простое дорожное платье, заплетаю волосы, а затем распахиваю дверцы шкафа и бросаю несколько повседневных платьев в саквояж. На дне шкафа лежат мои верные ботинки, до сих пор в засохшей грязи с того самого дня, когда я стала Майской королевой. Мама заставила меня оставить их, когда я переезжала в Кенсингтонский дворец.

Я ставлю их у двери, готовая бежать, когда придет время.

Встав на цыпочки, я тянусь к самой верхней полке за своей летней соломенной шляпкой. Ленты за что-то зацепились, я дергаю раз, другой — и вдруг теряю равновесие, падая назад. В то же мгновение десятки листов бумаги дождем сыплются на меня, кружась, как белые снежинки, и бесшумно оседая на пол.

Я подбираю тот, что оказался ближе всего, и вижу, как на меня смотрит лицо Брама.

Он нарисован восковыми мелками, но сходство неоспоримо. Квадратная челюсть, выгоревшие на солнце волосы, смеющиеся серые глаза.

Я поднимаю еще один — угольный набросок Брама, сидящего под деревом.

Еще один: карандашный рисунок Брама верхом на скачущей лошади.

Еще один: детальное, мучительно точное исследование его рук.

Его профиль.

Его глаза.

Его губы.

Здесь не меньше сотни его портретов.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Лидия. Ее белая ночная сорочка кажется темно-синей в тусклом лунном свете.

Я замираю, стоя на коленях посреди россыпи рисунков.

Ее глаза привыкают к полумраку, и она замечает бумажный хаос вокруг меня.

— О нет. — Она торопливо опускается на пол и прижимает листы к груди.

— Бесполезно. Я их уже видела, — мой голос звучит как будто издалека. Я почти не слышу ничего из-за стука сердца, отдающегося в ушах.

— Это не то, что ты думаешь, — тихо говорит она.

— У меня нет абсолютно никаких мыслей, что об этом думать.

Она садится посреди рисунков. Ее уставшие руки перебирают их, словно она ребенок, делающий «снежного ангела».

— Эти сны мучают меня с самого возвращения.

— Сны?

Она осторожно поднимает один из рисунков — крупный план лица Брама — и проводит указательным пальцем вдоль линии его заостренного уха. Бумага слегка шуршит под нажимом.

— Его лицо — единственное, что я помню.

— Ты сказала, что это сны. Это не то же самое, что воспоминания. — Может быть, она и правда сошла с ума — и та хрупкая нить, что удерживала ее в рассудке, наконец оборвалась.

Она опускает глаза, слишком смущенная, чтобы смотреть на меня.

— Я знаю.

Я вглядываюсь в лицо сестры в лунном свете — оно так похоже на мое.

— Уверена, это просто сны, — говорю я. Лицо Брама печатают в газетах, оно на статуях и вывесках трактиров по всему городу.

— Почему ты дома? — спрашивает она, словно странность моего появления дошла до нее только сейчас.

— Я сбегаю с Брамом. Мы решили тайно пожениться.

— О, — слабо отзывается она. — Ты счастлива?

— Буду счастлива, — отвечаю я, пытаясь верить в свои слова.

Она переводит взгляд на мой открытый саквояж и начинает помогать мне собираться, бросая внутрь сорочки, мой поношенный старый плащ, жемчуг, который я носила в день Парада Пакта.

— Ты в безопасности? — спрашивает она с тревогой.

— Вероятно, нет, — честно отвечаю я. — Но это мой единственный выход.

Она притягивает меня в крепком объятии.

— Я люблю тебя, — шепчу я. — Ты ведь знаешь это, правда?

— Это единственное, в чем я уверена.

Первый рассветный свет начал просачиваться сквозь окна, окрашивая мою комнату в бледный жемчужно-серый оттенок.

Громкий стук в парадную дверь заставляет нас обеих вздрогнуть. Я хватаю саквояж с кровати и защелкиваю его так быстро, как могу. Затем натягиваю ботинки.

— Скажи маме и папе, что я скоро дам о себе знать. Не волнуйся, всё будет хорошо.

Я мчусь вниз по лестнице и распахиваю двери, ожидая увидеть Брама, но вместо него нахожу лакея в знакомой синей ливрее Кенсингтонского дворца.

— Ее Величество просит об аудиенции.

Моя кровь стынет в жилах. Нас раскрыли. Она убьет меня за это так же, как убила Грир.

— Нет! — я пытаюсь захлопнуть дверь, но лакей блокирует ее носком своего начищенного сапога.

— Айви? — кричит Лидия с вершины лестницы, но она не успевает.

— Лидия! — кричу я. — Скажи Эммету…

Руки лакея смыкаются вокруг меня, как тиски; он подхватывает меня и несет к карете.

Лидия выбегает следом за нами, но остается позади, задыхаясь в дорожной пыли, когда карета срывается с места.

— Пожалуйста, — умоляю я лакея всю дорогу до дворца. — Я сделаю что угодно.

Он даже не смотрит на меня.

Двое из них волоком тащат меня из кареты во дворец. Я сопротивляюсь на каждом шагу. Лакеи хранят молчание, оставаясь невозмутимыми, даже когда я впиваюсь ногтями в плоть их предплечий. Я провожу рукой по щеке того, что слева, оставляя длинную кровавую царапину. Затем бью его под колено, и он падает на землю. Если она собралась меня убить, я не сдамся без боя.

Но на смену им приходят другие — конца им нет. В конце концов их становится четверо, по одному на каждую руку и ногу; они несут меня вверх по главной лестнице, пока я бьюсь в их руках.

— Брам! — кричу я. — Эммет!

Но мои призывы отражаются от стеклянного потолка. Никто не придет мне на помощь.

Лакеи бросают меня в тронном зале и захлопывают двери. Я тяжело падаю на колени, глядя вверх сквозь спутанные волосы и слезы отчаяния.

Золотой утренний свет льется сквозь высокие окна, заставляя сиять бриллианты в тиаре королевы.

Юбки королевы Мор веером рассыпаны вокруг, она сидит на краю своего трона, подавшись вперед, словно нетерпеливо дожидалась меня.

Она улыбается. Ее острые клыки полностью обнажены. У нее есть ямочки на щеках, совсем как у сына. Это первый раз, когда она улыбается так широко, что я могу их увидеть.

— Леди Айви Бентон! — восклицает она жизнерадостно. — Поздравляю!