Глава восемнадцатая

У меня остались смутные воспоминания о том, как Мэрион читала у моей постели при свечах. Затем — как Грир заново перевязывала мне руки. «Вот что бывает, когда прыгаешь в Темзу с открытыми ранами», — отчитывает она, но голос её звучит мягко, а на лице читается беспокойство.

Заплатит ли Корона моей семье, если я умру вот так, или я стану просто еще одной девушкой Бентон, принесенной в жертву светским сплетням? Пожалуй, есть что-то комичное в том, чтобы попытаться устроить переворот против королевы и умереть от инфекции.

Начинаются сны — места, где цвета искажаются самым невероятным образом. Я на коронации, на моей голове корона. Я на чаепитии, а стены плавятся, словно шоколад, оставленный на солнце. Я скачу верхом на лошади по земле, которая совсем не похожа на эту.

Сильная, мозолистая рука касается моего лба, успокаивая, будто она может просто взять и смахнуть жар.

Каштановые волосы. Пронзительные глаза.

Этот сон кажется самым реальным.

Когда я снова открываю глаза, на посту сидит Олив. Она вскрикивает, сидя на стуле рядом с кроватью, и роняет книгу на пол.

— Ты проснулась! — восклицает она.

Я в сознании гораздо больше, чем за все последние дни, хотя все еще слишком слаба, чтобы поднять голову.

— Мы были уверены, что ты умрешь! — продолжает она, и я задаюсь вопросом, бывала ли у Олив хоть одна мысль, которую она не озвучила бы немедленно.

В дверях появляется Эмми, небрежно прислонившись к косяку.

— Не говори так. — Она поворачивается и кричит вниз по лестнице: — Айви проснулась!

Слышится топот ног, а затем в комнату вваливается куча девушек. Они в шелковых платьях, с бриллиантами в волосах, разодетые для бала. Грир роняет свой веер из перьев альбатроса, бросаясь ко мне: — Я думала, ты умерла.

— Прошу прощения, что разочаровала, — хриплю я. Остальные девушки смеются, но по прекрасному лицу Грир пробегает что-то хрупкое и скорбное.

Лотти протискивается сквозь толпу, собравшуюся в дверях.

— Дайте ей пространства! — командует она, откидывая прилипшие ко лбу волосы и подкладывая мне подушки. Мои кости чувствуют себя столетними, но жар отступил. Я пробую пошевелить суставами пальцев — они отекли меньше. Худшее позади.

— Сколько я была без сознания? — спрашиваю я.

— Три дня, — щебечет Олив.

Я пропустила концерт струнного квартета в среду, а теперь пропускаю бал у Харроуфилдов. Полагаю, в мое отсутствие не было больше испытаний, раз никто не щеголяет видимыми ранами, но я потратила впустую столько драгоценного времени с Брамом.

Лотти убегает за бульоном на ужин, и каждая девушка желает мне всего хорошего, прежде чем уйти к каретам.

Проходит еще день, прежде чем я встаю с постели и мне разрешают вернуться к занятиям вместе с остальными. Все, кроме Фейт, носятся со мной, даже Грир, которая, кажется, стала мягче.

Я вспоминаю, что сказала Олив в первый день в Каледонском коттедже: «Я надеялась, что мы все подружимся». Я никогда не разделяла её надежд, но, возможно, именно пережитая близость к смерти была всем, что для этого требовалось. Фейт больше не вспоминала о моей ночной вылазке.

На следующий день я наконец чувствую в себе достаточно сил, чтобы встать с постели, и мне не терпится выйти на свежий воздух. Лотти помогает мне одеться для первой полноценной прогулки после болезни — мы собираемся пройтись по парку, — когда незаметно вкладывает мне в руку записку. Она продолжает застегивать пуговицы на моем платье, будто ничего не произошло, а я прячу квадратик пергамента в ладони. Я не могу прочитать его сейчас, под присмотром Фейт.

Большая зеленая лужайка на территории дворца открыта для публики, и сегодняшняя прогулка кажется выставкой. Люди шепчутся за веерами, когда мы проходим мимо, вынося суждения о нашей красоте, нашем обаянии и о том, кто из нас станет лучшей принцессой.

В одной руке у меня кружевной зонтик, другая пропущена через локоть Олив. Олив — идеальная спутница для таких выходов, так как она никогда не перестает говорить, и мне не нужно произносить ни слова.

— С круассанами главное — сложить тесто слоями… — Она уже целую вечность рассуждает о ламинировании теста и технике начинки.

Я перестаю слушать Олив и оглядываю сады, ярко-зеленые после влажной английской зимы. На пологом холме виднеется полянка фиолетовых крокусов, а за ней — сплетение кустов роз.

Сегодня дует легкий ветерок, но шаль, завязанная узлом на груди, не дает мне задрожать. Мой капор болтается за спиной — не совсем по этикету, но солнце на коже после стольких дней в четырех стенах кажется раем.

Фейт и Мэрион идут впереди, взявшись под руки, Эмми и Грир — по пятам за нами.

Наша группа замирает, когда из-за поворота дорожки появляются две лошади. Всадники переходят на шаг и снимают цилиндры, приближаясь.

— Леди Айви, вы на ногах! — Брам спрыгивает с лошади, на его лице широкая улыбка. Эммет остается в седле, глядя на меня с выражением, которое я не могу разгадать.

Слышится шелест юбок — остальные девушки окружают нас, перебивая друг друга в попытках привлечь внимание Брама. Грир спрашивает, нравится ли ему ее новая шляпка. Олив интересуется, получил ли он корзинку булочек, которую она прислала. Фейт артистично спотыкается о мысок собственной туфли и оказывается прямо в объятиях Брама.

Он быстро ставит ее на ноги, ухмыляясь. Эмми делает шаг вперед, опережая ее: — А меня всегда хвалили за мою грацию.

Сидя высоко в седле, Эммет кивает подбородком в мою сторону. Сделай что-нибудь, — беззвучно произносит он. Остальные девушки слишком увлечены Брамом, чтобы заметить.

Что? — беззвучно отвечаю я.

Эммет поднимает руку в перчатке ко лбу и имитирует обморок.

Звучит унизительно. Нет.

Эммет громко прочищает горло. — О, леди Айви, вы выглядите довольно бледной.

— Я чувствую себя вполне хорошо, благодарю за беспокойство, Ваше Высочество.

— Нет, нет. Брат, разве она не выглядит больной? Тебе лучше отвести ее внутрь. — Если бы Эммет не был так высоко, я бы пнула его по голени.

Брам с беспокойством смотрит на меня. — Да, вы ведь были так сильно больны.

Я подавляю раздражение на Эмметта и напоминаю себе, что у меня есть роль. Я должна заставить Брама полюбить меня. Эммет прав, даже если он ужасно меня раздражает.

— Я попрошу остальных девушек проводить меня до коттеджа, — говорю я слабо. — Не могла бы я позволить себе испортить вам приятный день. — Я промакиваю лоб платочком и хлопаю ресницами, стараясь выглядеть максимально убедительно.

— Вы ничего не портите. Я настаиваю на том, чтобы лично проводить вас в целости и сохранности. — Он так же благороден, как я и ожидала.

Я ловлю взгляд Эммета как раз перед тем, как повернуть на тропинку.

— У вас прекрасная лошадь, — говорю я Браму, вспоминая совет Эммета.

Эммет пускает коня в галоп, скрываясь в облаке пыли.

Глаза Брама сужаются в улыбке.

— Ее зовут Мэб, и обещаю, она куда более вежлива, чем мой брат.

— У вас есть другие? — спрашиваю я.

— Несколько, хотя ни одну я не люблю так сильно, как ее.

— Мне уже лучше, теперь, когда я не под прямыми солнечными лучами. Может быть, мы могли бы сделать крюк к конюшням? Я бы хотела на них взглянуть.

Брам на мгновение задумывается.

— Вы уверены, что чувствуете себя достаточно хорошо?

— Более чем уверена.

Мы срезаем путь через лужайку к конюшням на другой стороне дворца, скрытым в тени деревьев и вдалеке от бдительных глаз виконтессы и остальных девушек. Это неприлично, но вряд ли кто-то нас увидит.

По пути я вспоминаю еще кое-что из того, что говорил Эммет: о том, что Браму нравятся здешние фрукты, ведь они отличаются от тех, что растут в Иномирье.

Я достаю зеленое яблоко и перочинный ножик из навесного кармана, висящего на бедре моего прогулочного платья.

Всегда считала умение нарезать фрукты ломтиками на ходу одним из самых глупых уроков этикета, которые нам преподавали, но мне нравилось, что это дает повод носить с собой нож, и сейчас это определенно пригодилось.

Я протыкаю кожицу и вырезаю аккуратную дольку. — Хотите? — я предлагаю ее Браму на кончике ножа.

Он ухмыляется и берет ее.

— Знаете, — говорит он, продолжая жевать, — в Иномирье совсем другие фрукты.

Я готова рассмеяться. Эммет явно хорошо знает своего брата.

— Правда? — спрашиваю я.

— О да. Что-то вроде граната, но размером с обеденную тарелку, с зернами сладкими, как сахар, и ягоды чернее ночи, которые на вкус как дым и соль.

Я жалею, что у меня нет блокнота. Не терпится написать Этель обо всем этом.

— Что вам нравится больше: еда здесь или там… — я едва не произношу «дома», но не знаю, считает ли Брам Иномирье своим домом до сих пор. Это тревожная мысль: мир, который так близко к нашему, но в то же время недосягаем. Может быть, поэтому я была так одержима идеей о нем в детстве?

Брам, должно быть, понимает, что я имею в виду, потому что берет паузу, чтобы подумать, а затем отвечает:

— Еда здесь, но напитки там. Шипучие кордиалы со вкусом лимона и роз, вино, настоянное на цветах, что распускаются по ночам… — в его глазах появляется отрешенный взгляд, пока он представляет место, которое я не могу увидеть.

— Должно быть, вы скучаете.

Я думаю о своем собственном «золотом» детстве и о том, как больно осознавать, что я никогда не смогу туда вернуться.

Он задумывается на мгновение, и наши сапоги похрустывают по гравийной дорожке. Я пользуюсь случаем, чтобы взглянуть на него — его голову обрамляет ореол зеленых листьев. На его четкой линии челюсти я замечаю веснушку, которую раньше не видела. Он настолько красив, что смотреть на него прямо больно, словно пытаешься разглядеть солнце. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь, если выйду за него, или всю жизнь буду чувствовать себя так, будто меня ослепило его сияние.

Он проводит рукой по своим волнистым волосам, в которых играют выгоревшие на солнце золотистые пряди.

Каштановые волосы. Сильная рука на моем лбу, прогоняющая жар.

Конюхи разбегаются, когда мы входим в залитый солнцем амбар. Мы медленно идем вдоль стойл, поглаживая бархатные носы лошадей.

— Я хочу поблагодарить вас за то, что навещали меня, пока я болела.

Он хмурится от недоумения. — Но я уезжал.

— О, должно быть, мне это приснилось. — Как унизительно.

Он останавливается и указывает на стопку тюков сена. Он расстилает свое пальто, чтобы я могла сесть, и я опускаюсь рядом с ним.

Между его бровей залегает глубокая складка, и он задумчиво крутит толстое золотое кольцо на мизинце. — На самом деле я хотел извиниться за это. Я прислал цветы, но вы заслуживаете большего. Мне жаль, что я не смог помочь.

— Вы имеете в виду — исцелить меня, как в день Парада Пакта?

Он морщится.

— Нет. Хотя я бы сделал это, если бы мог. Моя магия не так развита, как у матери — скорее, просто фокусы для развлечения. Я могу справиться с мелкими порезами и ушибами, но не более того.

В голове всплывает лицо Эммета. Я протягиваю руку и слегка касаюсь рукава рубашки Брама.

— Я хочу узнать вас получше.

Его губы растягиваются в полуулыбке.

— Вот как?

Я киваю.

— Расскажите мне больше о магии. — Эммет говорил, что люди ценят искренность. Я всю жизнь жаждала узнать хоть что-то о феях. Если бы только десятилетняя Айви могла видеть меня сейчас.

— Никто никогда не спрашивает меня об этом, — он улыбается. — Мелкая магия, та, на которую я способен, — врожденная.

Вдоль стены сарая растет полянка одуванчиков. Брам взмахивает рукой, и они расцветают розовыми тюльпанами. Я ахаю.

Брам лишь смеется:

— На самом деле, это не так уж и полезно. — Как только он произносит это, тюльпаны рассыпаются в пепел.

Он сжимает кулак, а затем разжимает его, обнаруживая блестящую золотую монету. Он протягивает ее мне, и я с удивлением замечаю, что она ледяная.

— Подождите, — тихо говорит он. И монета тает в маленькую лужицу воды прямо у меня на ладони.

Я смеюсь от изумления.

— Великая магия, та, которой владеет моя мать, — это результат многолетних занятий в дворцовых школах. У меня никогда не хватало на это терпения, да и я оказался здесь совсем маленьким. Меня некому было учить, кроме нее, а у нее нет ни времени, ни желания.

У меня перехватывает дыхание от упоминания Иномирья. На кончике языка вертится миллион других вопросов. Как оно выглядит? Чем там пахнет? Идет ли там дождь постоянно, как здесь? Все ли там так же красивы, как вы? Как работает магия?

— У меня есть признание, — говорю я.

Он приподнимает брови: — Вот как?

Мое лицо заливает краска, и я внезапно жалею, что начала этот разговор, но отступать уже поздно.

— Я полжизни была просто одержима феями. Собирала любую информацию, до которой могла дотянуться, рисовала картинки Иномирья, заставляла сестру и Грир играть со мной в «фей». — Я не говорю, что так и не переросла это. — У нас была книга, которую читала нам старая кухарка: «Феи Британских островов». Я, должно быть, обводила иллюстрации в ней не меньше ста раз.

Я зажимаю рот рукой. Мне не стоило признаваться сыну королевы в том, что у меня была запрещенная литература о феях.

— Простите! — восклицаю я. — Книгу сожгли в ту же минуту, как мать поняла, что это за чтиво.

Брам внимательно изучает мое лицо.

— Я не проболтаюсь. На самом деле, я даже немного рад. Никто никогда не говорит со мной об этом. Словно их пугает сама мысль о том, что я — другой.

— Мне нравится, что вы другой, — я говорю это искренне. — И никогда не сомневайтесь в том, что я всегда буду хотеть услышать больше.

Он поджимает губы.

— О доме бывает сложно говорить. У моих родителей все закончилось не лучшим образом. Я чувствовал себя зажатым между двух огней.

— Поэтому вы решили приехать сюда?

Он пожимает плечами.

— У меня особо не было выбора. Когда-то мои мать и отец правили вместе как король и королева Иномирья, но у них были разногласия по ряду вопросов, особенно в том, как следует обращаться с людьми. Моя мать, как и многие при ее дворе, любила использовать людей в качестве игрушек, а у моего отца было мягкое сердце, и он не мог на это смотреть. Когда вскоре после моего рождения мать попыталась свергнуть его в ходе переворота, у него не осталось иного выбора, кроме как навсегда закрыть дверь между нашими мирами.

— Так вот почему она оказалась на поле боя в тот день? — поражаюсь я. — И как отцу удалось победить ее?

Он выглядит таким печальным, что я жалею о своем вопросе.

— Железо.

Это слово мне лишь смутно знакомо. Должно быть, я читала о нем в книге миссис Осборн.

— Я не знаю, что это такое.

Брам пожимает плечами. — Полагаю, вы и не должны знать. Это природный элемент, металл, который можно расплавить, чтобы сделать оружие, инструменты, цепи. Она приказала вымарать любое упоминание о нем из истории.

— И ваш отец использовал его против нее?

— Он боялся ее. И у него были на то веские причины.

— Значит, она пришла сюда вместо этого.

Брам кивает. — Она не могла вернуться домой, но ей всё еще нужно было быть королевой хоть чего-нибудь.

— Если дверь была заперта, как вы попали внутрь?

Брам торжественно смотрит на землю. — Мой отец, может, и был мягкосердечным, но он все же оставался королем. Чем ближе я подходил к совершеннолетию, тем большую угрозу для него представлял. Двор в Иномирье жесток и полон соперничества. Все живут вечно, поэтому единственный способ взойти на трон — это убить его предыдущего владельца. Отец боялся, что я всё еще предан матери, или, может, просто был слишком амбициозен, и начал параноидально думать, будто я пытаюсь его убить. Заклинания, которые он наложил на дверь, позволяли проходить через нее только нашей крови. Он вышвырнул меня посреди ночи и навсегда запер ее за моей спиной.

Скорбь пронзает меня насквозь: скорбь по Браму, изгнанному из родного края, из-за предательства отца, и скорбь по себе из-за этого последнего удара по моей теории, что Лидия могла попасть в другой мир. Она была права, я веду себя по-детски. Лидия — не героиня сказки, она просто обычная девушка.

Но Брам показал мне, что магия существует, пусть даже в мелочах.

— Мне так жаль, Брам.

Он протягивает руку и стирает слезу с моей щеки. Я даже не осознала, что плачу. Капля оказывается на кончике его пальца, и он превращает ее в снежинку, прежде чем та снова тает, становясь крошечной бусинкой влаги.

— Всё в порядке, — говорит он. — Я здесь, разве нет?

— Это так глупо. Когда моя сестра пропала, я думала, что, может быть, она… там.

Брам смотрит на меня не с жалостью, а с разделенной печалью. — Мне очень жаль, Айви.

Он нервно теребит кольцо на мизинце правой руки. У него на каждом из десяти пальцев золотой ободок, но этот — самый изящный, с крошечной жемчужиной.

Я указываю на кольца. — Они что-то значат?

Брам пожимает плечами. — Знаки из дома.

Он снимает жемчужное кольцо и надевает мне на указательный палец.

— Вам не обязательно это делать.

— Я хочу.

— Почему?

— Когда я буду смотреть через бальные залы и видеть его на вашем пальце, мне будет казаться, что я касаюсь вас, даже когда я далеко.

Я краснею, и он протягивает руку, приподнимая мой подбородок, чтобы я посмотрела на него. — Я тоже хочу узнать вас, Айви Бентон.

Я внезапно пугаюсь, что он собирается меня поцеловать, и я сама хочу его поцеловать — абстрактно, — но чувствую, что еще не готова. Я достаю из кармана яблоко и нож, просто чтобы занять руки. Брам пристально наблюдает, как я вырезаю еще одну дольку. Я снова предлагаю ее ему на кончике ножа.

Его глаза впиваются в мои, когда он наклоняется, словно для поцелуя, а затем охватывает дольку своими полными губами и съедает ее прямо с лезвия.

Я дрожаще выдыхаю, но он лишь ухмыляется, продолжая жевать.

Я убираю яблоко и нож обратно в карман, но мои костяшки задевают сложенную записку, которую Лотти передала мне сегодня днем.

Позже, в уединении своей комнаты, я разворачиваю ее. Незнакомым, мальчишеским почерком на ней выведено: Я верю в тебя. Э.Д.В. А под этим — крошечный набросок креветки с сердечком прямо посреди головы.