Давид

Ярость охренеть какая, дыхание спёрло, сердце бьётся о рёбра, в висках пульсирует. И больше всего бесит, что не могу ей ничего сделать. Проще самому головой об стену биться, чем её тронуть. А ведь желание огромное, но хер рука поднимется.

Минута, блядь, и она исчезла. Сколько можно мне нервы трепать? Выводить из себя, играть, испытывать на прочность моё терпение?

— Мне больно, — всхлипывает, пока я тащу её к машине.

— Больно? Это тебе, сука, больно? — ору, встряхиваю её как тряпичную куклу. — Что ты творишь? Куда опять собралась? Не сбежать тебе от меня, вбей себе в голову уже, — на последней фразе тыкаю пальцем в нахмуренный лоб.

— Я и не собиралась, — отвечает, дёргается, высвободиться хочет.

— Сказано сидеть на месте, какого хера? Куда пошла? Острых ощущений захотелось? Получила? — ярость рвётся изо всех щелей.

— Дав, что за хрень? — раздаётся сбоку голос Макса. — Ты чуть не убил того мужика.

— Не убил же, — рявкаю на него. — Вернись в здание, — приказываю, но он делает шаг ко мне.

— Ты опять из-за этой шлюхи срываешься на людей, тебе это кажется нормальным? Обратно на нары захотелось? Сколько она ещё будет путать нам карты? У нас сегодня важный бой, ставки такие, что вслух не скажешь…

— Свали, по-хорошему, — цежу сквозь зубы. — Я и так на грани…

— А мне насрать! — рявкает друг. — Из-за неё мы всё проебём, — пальцем показывает на Хрустальную. — Ты забиваешь на бизнес, хотя обещал взяться всерьёз. Я год тащил всё на себе, и это, пиздец, тяжело. А ты вышел, и вместо того, чтобы работать, носишься с этой сукой…

— Вали нахрен отсюда! — ору на всю округу.

— А знаешь, пошёл ты на хуй, — отвечает ровным тоном. — Сам разбирайся, это последний раз, когда я что-то делаю, — добавляет и, развернувшись, уходит.

— Довольна? — шиплю в лицо Хрустальной.

— Никто не просил тебя срываться за мной, — бросает вместо «извини, прости, я больше не буду».

— Ты права, надо было оставить того мужика трахнуть тебя в каком-нибудь грязном углу, а потом грохнуть…

— Надо было! Иногда хочется умереть, лишь бы прекратить всё это, — кричит, слезами заливается.

— Умереть? Хорошо, — киваю, толкаю её в тачку и сам сажусь за руль.

Даю по газам и срываюсь с места, оставляя после себя клубы пыли. А выезжая на трассу, давлю педаль в пол, разгоняясь всё сильнее. Стрелка уже переваливает за сто пятьдесят, мозги отключились, ярость застит глаза.

— Что ты творишь? — кричит Хрустальная, вжимаясь в кресло.

— Выбираю лёгкий путь, — говорю, бросив короткий взгляд на неё. — Сдохнем вместе, и, может, тогда станет легче.

— Ты ненормальный, — боковым зрением отмечаю, что мотает головой.

Без неё жить не смогу, чётко это вдупляю. Но и вечно пресекать её попытки сбежать тоже так себе занятие. Как было, не будет никогда, ничего не исправить, время вспять не вернуть. Проще сдохнуть и закончить всё к хренам.

— Сбавь скорость, пожалуйста, — рыдает, но меня не пробивает. — Ты пьян, — носом шмыгает, за ручку двери хватается.

— Какого хуя ты вообще мне встретилась? — произношу скорее в пустоту, чем ей. — Вся жизнь по пизде, конкретно по твоей, — сжимаю руль до скрипа кожи. — Ненавижу тебя!

Нервы сдали, где-то на подкорке понимаю, что надо сбавить, затормозить, съехать на обочину, успокоиться, да в конце концов выпустить пар с ней. Трахнуть так, чтобы её стоны в городе были слышны. Но вместо этого, я продолжаю гнать.

— Давид, пожалуйста….

— Не называй моё имя! — рявкаю на весь салон и бью кулаком по рулю. — Ты сама этого хотела, получай…

— Ты оставишь нашего сына сиротой! — кричит, и её слова как удар по голове.

Так резко даю по тормозам, что, если бы не ремни безопасности, мы бы оба вылетели через лобовое и хер бы выжили. Тачку крутит по трассе несколько раз, в нос проникает запах сожжённой резины, и один бог знает, как мы не разбились к херам.

— Что ты сказала? — спрашиваю севшим голосом, едва дыша, когда мне удаётся остановиться.

Хрустальная медленно поворачивает бледное зарёванное лицо, глазами красными на меня хлопает, грудь судорожно поднимается и опускается.

— У нас есть сын, — едва слышно отвечает, и это очередной удар по башке.

Выхожу из тачки, шагаю из стороны в сторону, курю одну за другой, но ничего не помогает, нервы в жопе.

— Вышла! — рявкаю в открытую дверь.

Руки у неё трясутся, и справляется с ремнём только с третьей попытки. Не спешит, двигается медленно, а с меня адреналин так прёт, что сил нет ждать. Подхожу, за руку хватаю, крепко, сам чувствую, к капоту её толкаю, нависаю сверху, закрыв в капкане рук.

— Повтори! — требую сквозь зубы.

— У нас с тобой есть сын, — дрожащим голосом говорит.

Смотрю на неё, и медленно до меня начинает доходить. Вес набрала, сиськи стали больше, в бёдрах округлилась.

— Ты бросила сына? — вопрос срывается с языка, едва возникает в голове.

Быстро в мыслях считаю срок, и понимаю, что если это всё правда, то ему пара месяцев.

— Ты вынудил…

— Ты охуела? — бью кулаком по капоту оставляя вмятину. — Что ты за сука такая? Где он?

— В Москве, — всхлипывает, жмурится, сжимается.

— Пиздишь? — едва дышу, едва сдерживаюсь.

— Нет, — головой мотает. — Отпусти меня к нему…

— Сука! — ору ей в лицо, за горло хватаю. — Как? Как с тобой быть? Куда, блядь, отпустить?

В ответ она только хрипит, в руку мою впивается своими пальцами. Отталкиваю, отхожу на несколько шагов, снова закуриваю. Голова так трещит, что ощущение, будто череп пополам разрывает.

Слов нет, вообще никаких. Я не вдупляю нихуя.

— Что с тобой не так, мать твою? — задаю вопрос, наклонив голову набок. — Что в твоей голове творится? Сколько скрывать собиралась?

Молчит, только плечами пожимает, а у меня руки чешутся свернуть ей шею к хренам и оставить здесь, на обочине.

— Как ты это скрыла? Нигде нет никакой информации, — внезапно приходит понимание, что в отчётах Толя не было речи ни о каком ребёнке.

— Официально… я не была беременна и… не рожала, — проговаривает между всхлипами.

— Ты… ты отказалась от него? — прищуриваюсь, сделав пару шагов к ней.

Не дай бог, скажет «да», я точно её прикончу здесь. Я сам жил в детском доме. Недолго, но мне хватило, чтобы понять, сколько дерьма можно там наглотаться. С пятнадцати лет жил без мамы, с отцом вообще познакомился в семнадцать. Для своих будущих детей я всегда хотел только лучшего, всего того, чего не было у меня, в частности нормальной полноценной семьи.

— Отвечай, сука! — выплёскиваю гнев на тачку.

— Нет! — кричит. — Я бы ни за что этого не сделала.

— Тогда как так? — спрашиваю, наклонившись к лицу так близко, что чувствую её дыхание.

— По документам рожала Марина, — бросает, заикаясь, но пока что смутно понимаю, как она провернула это.

— Села в тачку, — приказываю после небольшой паузы. — Поедем за сыном, — добавляю и сажусь за руль.

— На машине? — выпучивает глаза.

— Можешь на метле лететь, — выплёвываю и завожу мотор.

— Я не хотела сбежать, лишь переждать в машине, — подаёт голос несколько минут спустя.

— Конечно, — киваю, не веря ни одному слову. — Убить тебя мало, блядь! — цежу сквозь зубы.

Никогда и ни во что я верить не буду! Сын! У меня сын, и она его скрыла от меня.

Но что, если пиздит, чтобы я сам её в Москву отвёз, а там скроется или под крыло этого Миронова спрячется? Если думает, что докторишка её спасёт, то она глубоко ошибается.

— Рассказывай! — бросаю короткий взгляд на неё.

— Что?..

— Всё, мать твою! — рявкаю, едва вопрос звучит. — Или ты всё выдумала? Может, нет никакого сына, или он не мой…

— Ты идиот? По-твоему, я тебе изменяла? — повышает голос, повернувшись ко мне.

— А хрен знает, на что ты способна, вон, сколько всего из тебя вылезает, — смотрю на её обиженное лицо, но хер меня этим взглядом возьмёшь. — Сколько ему?

— Три с половиной месяца, — отвечает, и голос подрагивает. — Никогда не прощу, что ты разлучил меня с ним. Ты хоть понимаешь, каково мне и каково ему в три месяца без мамы. Он такой крошечный, ничего не понимает, девять месяцев во мне был, сейчас он только маму может чувствовать… — последние слова звучат так болезненно, что у самого сердце сжимается.

Спрятав лицо в ладони, принимается рыдать как не в себя, а я чувствую себя так, словно страну предал. Продал родину врагам, и всех жителей перебили к хренам.

Сука! Как ей удаётся стрелки переводить?!

Прибавляю газа, пользуясь полупустой трассой. Хорошо, что ночь и машин немного, быстрее доедем.

— Всё, успокойся, — быстро взглянув на неё, отмечаю какие-то пятна на футболке.

Ну и слёзы, не крокодильи, а слоновые прямо. Тяну руку назад и хватаю бутылку воды.

— Выпей, — кидаю ей на колени. — И прекрати, вон, футболка уже мокрая.

— Это молоко, дурак! — восклицает, а я только глаза округляю.

— Какое молоко? — хмурюсь, не особо думая.

— Материнское, какое ещё, — отвечает и делает пару глотков воды.

— А чего течёт? — непонимающе опускаю взгляд на её грудь.

— Господи, — вздыхает с такой досадой, будто школьник задаёт очевидные вопросы. — Его много, и деваться некуда.

— А до этого куда девалось? — продолжаю спрашивать, потому что я нихуя в этом не понимаю.

— Я сцеживаю регулярно, сейчас у меня нет аппарата, — чем дальше в лес… мать вашу.

— Что за аппарат? Купим по дороге, — проговариваю и провожу рукой по лицу.

— Ночь на дворе, кто знает, где круглосуточную аптеку найдём, — уже более спокойно рассуждает. — Лучше остановиться, и я сама.

— Что сама? — выпучиваю глаза.

— Я устала, тормози, пожалуйста, — просит и выдыхает.

— А если не сцеживать, что будет? — последний вопрос, перед тем как остановить машину.

— Мастит или молоко пропадёт, чего я не хочу, для ребёнка грудное вскармливание очень полезно, — бросает и выходит из машины.

Твою же мать, сон какой-то. Может, мне тот мужик по голове стукнул, и я в отключке валяюсь?