Аля

Больше года назад

— Пожалуйста, он мой жених, мне нужно его увидеть, — со слезами на глазах умоляю дежурного полицейского.

— Не положено, в сотый раз повторяю…

— Прошу, на пять минут, — чуть ли голову не сую в маленькое окошко.

— Как же ты достала, — выдыхает мужчина. — Павлов, выведи её отсюда, — обращается к кому-то, и через секунду меня хватают за локоть и силой выводят на улицу.

— Вы не имеете права! — кричу, упираясь ногами в пол, но куда мне.

Силы на исходе, день сумасшедший, я едва держусь. Держалась, потому что едва оказываюсь за пределами полицейского участка, понимаю, что сознание покидает меня. Успеваю прислониться к дереву и медленно сползаю по нему вниз. Последнее, что всплывает в голове — я не сказала ему, не успела сообщить о беременности.

— Эй, девушка что с тобой? — трясёт кто-то за плечо, по щекам хлопает, и я, вроде, всё чувствую и слышу, но реагировать не получается.

— Оставь её, наверняка обдолбалась, — раздаётся грубый мужской голос.

— Подождите, — второй, более мягкий. — Точно, это она, — восклицает мужчина, который тряс меня.

Получается открыть глаза, но всё так мутно, что ничего не разбираю. Я знала, что беременные могут свалиться в обморок на пустом месте, но не ожидала такой слабости и отсутствия сил, даже чтобы рот открыть.

— Кто она? — опять грубый тон.

— Ну, девка, из-за которой Матвея избили, — отвечает, и голос звучит чуть дальше, видимо, его обладатель поднялся на ноги.

— В машину её. Быстро! — приказывает второй, а я даже сопротивляться не могу, когда меня берут на руки и укладывают на заднее сидение.

— Не надо… отпустите… — сиплю я, не понимая, почему я так расклеилась.

— К врачу везём, девочка, не бойся, — владелец грубого баса говорит спокойно, но кожей ощущаю фальшь в тоне.

Отключилась окончательно и очнулась в полупустом помещении, лёжа, связанная по рукам и ногам. И не просто связанная, а почему-то ноги согнуты в коленях и в разные стороны.

— Что… что происходит? — от сухости во рту, едва говорить могу.

— С пробуждением, подстрекательница, — звучит над головой голос Воронцова. — Как самочувствие? — лыбится, но рот растянут как у сумасшедшего. — А, не отвечай, мне плевать, — ухмыляется, но тут же стонет и прикасается пальцами к фиолетовому синяку на лице. — Видишь, мне и говорить больно, — указывает на свою опухшую челюсть, и я замечаю во рту какое-то металлическое приспособление.

— Раньше надо было думать, — бросаю со злорадством, ещё не осознавая всю степень катастрофы. — Где я? — задаю вопрос, начиная ёрзать, и понимаю, что лежу я на чём-то твёрдом.

Комната небольшая и какая-то странная, белые стены, большой плафон на потолке, один диван у стены, с другой стороны кресло, напоминающее то, что в кабинете стоматолога, только с него свисают ремни, как в машине, и какими связана я сама.

Судя по тому, что единственное окно на уровне лица, это стол, но не понимаю, зачем меня накрыли простынёй и почему я ощущаю ткань голыми ногами. Дёргаюсь, но добиваюсь лишь того, что тонкие ремни впиваются в кожу.

— Что за чёрт? — стону и от страха принимаюсь шевелиться ещё больше, ничего не добившись.

— А это сюрприз, — наклонившись, Ворон шепчет мне в лицо, обдавая парами алкоголя, заставляя отвернуться и поморщиться.

— Отойди от меня, иначе увидишь, что я ела на завтрак, — бормочу, глубоко вдыхая.

Блефую, потому что всё, чем я наполнила желудок — это вода. Тошнило с утра так, что думала выплюну желудок к чертям. А потом было не до еды, хотя я теперь должна думать не только о себе.

Господи, я беременна. Поверить в это до сих пор не могу. Когда узнала, что Давида арестовали, выдвинув обвинения в избиении этого урода Воронцова, едва сознание не потеряла. Думала, все эти симптомы из-за нервов, но потом пришло уведомление «Не забудьте отметить начало менструации» от приложения, в котором я отслеживаю особые дни. И когда увидела, на сколько у меня задержка, пришла в ужас.

Побежала в аптеку и купила пять тестов на беременность, и все оказались положительными. Первое, чего хотелось, — поделиться этим с Давидом. Правда страшно, как он примет эту новость, да, мы хотели пожениться, но ребёнок уже большая ответственность. Но, с другой стороны, у него приют, где он заботится о совершенно чужих детях, а тут свой. Но меня всё равно не пустили, я третий день уже пороги участка обиваю, а всё без толку.

— Скажи отцу, что она очнулась, — вырывает из мыслей Ворон, обращаясь к стоящему у дверей мужчине, и тот, кивнув, выходит.

— Зачем я здесь? — спрашиваю, предчувствуя что-то плохое.

— А догадайся, — наклоняет голову набок, точно сумасшедший.

— Мести хочется? — вопросительно смотрю на него.

Ну а что, Давида закрыли, защищать меня некому. Может, поэтому его и арестовали, чтобы у Ворона был шанс выплеснуть свою злость за разбитое лицо на мне, ведь с Давидом ему не справиться.

— И это тоже, — кивает, путая и пугая меня.

Открывается дверь, и в помещение заходит мужчина с седыми висками, а за ним другой, в медицинской маске и с врачебным чемоданом в руке.

Боже, что происходит?

Дыхание учащается, когда, судя по всему, врач, тянет из угла высокий металлический столик на колёсах и начинает раскладывать на нём какие-то страшные инструменты.

— Что происходит? — мой голос так дрожит, что горло вибрирует при каждом слове.

— Понимаешь, девочка, у меня один сын, — вздыхает мужчина с проседью. — А Грозным очень везёт в этой жизни, шустрые очень, всё подчистили, а я не тех людей в органах выбрал, — проговаривает, но я только хмурюсь, ещё ничего не понимая. — Ни записей, ни свидетелей, кроме тебя, — хмыкает, и до меня начинает доходить.

— Давид ни в чём не виноват, это вашего сына нужно изолировать от общества, — выплёвываю, продолжая трястись, как лист на ветру.

— Пап, дай я выбью ей дурь из головы, — подаётся вперёд Матвей.

— Замолчи, — шипит на сына, притормозив его рукой. — Ты единственный свидетель, и ты выступишь против Грозного в суде.

— Ни за что и никогда так не поступлю! — чуть ли не криком отвечаю.

— Ты понимаешь, где находишься? — наклоняется ко мне.

Видимо, не особо, хотя всё происходящее выглядит, как сцена из кино — стол с инструментами, мужчина-врач, охрана и связанная я. Пытать будут? Нет, это бред какой-то, тем более, что они хотят, чтобы я была на суде, а если буду в синяках, все поймут, что меня заставили.

— Вижу, что нет, — усмехается мужчина и кивает врачу.

Повернувшись к нему, смотрю, как он берёт со стола шприц и подносит его к венам на моей руке.

— Нет! Что вы делаете? — кричу, дёргаюсь, но тщетно.

— Это сыворотка, вызывающая выкидыш, — его фраза как удар под дых.

— Откуда вы…

— Твоя сумка, — перебивает, оставаясь максимально спокойным, в отличие от меня. — Несла подарок папаше?

— Не надо, пожалуйста, — прошу, ощущая, как по вискам стекают влажные дорожки.

— Смотри, — начинает так, словно мы ведём деловые переговоры. — Мы можем поставить укол, это будет быстро, и ты мало что почувствуешь. Но это зависит от тебя, понимаешь?

— Я не могу, он меня не простит, — мотаю головой, заливаясь слезами.

— Значит, предпочитаешь болезненную процедуру, — кивает, и врач тут же перемещается к моим ногам, откидывая простынь. — Никакой анестезии, — бросает мужчине в маске.

Когда на одной чаше весов жизнь твоего ребёнка, а на другой годы пребывания любимого человека в тюрьме, сделать выбор очень сложно. Наверное, логичнее выбрать второе, ведь за восемь лет можно настрогать кучу детей. Но вопрос: логичнее для кого?

Для меня этот малыш, который, по факту, всего лишь эмбрион, стал очень дорог за кратчайший срок. Не знаю, как объяснить, может, это материнский инстинкт проснулся, но я обязана его защитить. Возможно, меня поймут только мамочки, и мне плевать, что бы сказали люди, я не позволю навредить малышу у меня под сердцем, чего бы мне это ни стоило. Почему-то верю, что Давид понял бы и был бы на моей стороне, если бы встал вопрос, что он выберет: ребёнка или свободу.

Мы обязательно поговорим, и я скажу, что у меня не было другого решения. Он хороший, он поймёт и скажет, что я сделала правильный выбор.

Чтобы у меня не возникло желания «делать глупости», по словам Воронцова-старшего, меня оставили в той же комнате, где я очнулась. По сути, я в плену до суда, и самое страшное, что эти люди — чудовища, и я не знаю, что будет после. Нет никаких гарантий, что меня не прикончат, когда получат от меня, что им нужно.

Стараюсь меньше думать и накручивать себя, чтобы не навредить ребёнку. Вроде как нервничать нельзя, но получается плохо. Разве можно быть спокойной, когда ты в одном доме с уродами, которые ради своих целей готовы сделать тебе аборт в антисанитарных условиях.

За время, проведённое в этом помещении, я поняла, что окно фальшивое. Стёкла просто заклеены плёнкой с изображением зелёного сада.

— Нравится? Это моя идея была, — заявил Ворон с гордостью.

Комната наводит ледяной ужас, если осмотреть её внимательнее. Вся мебель металлическая, за исключением старого дивана, на котором я иногда сплю, чтобы восполнить силы. Возникла мысль, что это пыточная, учитывая стул и стол с ремнями. Ещё здесь есть огромный шкаф, куда тот врач запихнул свой чемодан, но он закрыт на замок. Однако, почему-то уверена, что там всякие жуткие инструменты для пыток, как показывают в кино. Или я сошла с ума и надумываю, потому что понятия не имею, сколько уже здесь нахожусь.

Забравшись с ногами на диван, я смотрю в стену, стараясь не разреветься в очередной раз. От постоянных слёз я уже похожа на азиатку, ощущаю на физическом уровне, насколько опухли глаза. Голова болит, не переставая, словно по ней бьют каждый день, а сердце сжимается, едва вспоминаю, что мне нужно сделать. Мои показания против него убьют его, предательство для моего Давида равно смерти.

— Боже, — выдыхаю, опустив голову на колени, но в этот же момент слышу, как открывается дверь.

— Добрый день, Алёна, — раздаётся голос Воронцова-старшего.

Его я с того дня не видела, и меня пугает, что он пришёл, но, подняв голову, вижу, что у него в руках поднос с моим обедом… или ужином… а то и завтраком, непонятно.

— Вот же чёрт! — морщится, посмотрев на меня. — Это не дело, девочка, — мотает головой и, поставив ношу на маленький столик, на котором некоторое время назад были врачебные инструменты, толкает его в мою сторону. — Что с лицом? — спрашивает, опершись поясницей о высокий стол, похожий на те, что стоят в моргах.

— Да даже не знаю, — изображаю удивление.

— Язвишь, — хмыкает, скрещивая руки на груди.

Предпочитаю молчать, эмоции переполняют, и они такие разные, что не знаю, что изо рта вырвется.

— Не отравлено? — киваю на поднос, откуда доносится аромат куриного супа и запечённого мяса.

— Нет смысла, — мотает головой, и я, помедлив несколько секунд, тяну столик к себе и осматриваю содержимое. — В официанты заделались? — поднимаю взгляд на него и отталкиваю еду от себя, не собираясь есть при нём.

— А ты дерзкой стала? — прищуривается, скривив губы.

— Знаю, что не тронете, — пожимаю плечами и отворачиваюсь.

— До суда, — бросает то, о чём я не так давно думала.

— И потом тоже, как только выйду из зала суда, обращусь к отцу Давида… — не успеваю договорить, как мужчина разражается громким смехом.

— Нахрена ты ему сдалась? — задаёт вопрос таким тоном, словно я дворняжка, претендующая на полцарства. — Грозному плевать на всех, он всегда был только для себя.

— Неправда, у него жена и дочь, и Давид ему дорог, — вру со злости, я ведь понятия не имею, любит ли Тимур Айдарович кого-то или нет.

— Жена и дочь, — повторяет, подняв взгляд к потолку. — Женился он, потому что в карты проиграл.

— Что? Бред какой-то, — фыркаю, не видя связи.

— Бред, согласен, но факт, — произносит и пару секунд осматривает меня. — У богатых свои причуды, слышала это выражение?

— Слышала, — бурчу в ответ.

— Так вот, мы часто собираемся и играем ради удовольствия. В один день в зал клуба, где мы собирались, пробрался малец, ну, паренёк лет двадцати пяти, — начинает рассказывать, глядя в пустоту, словно вспоминает тот вечер. — Заявил, что он чемпион мирового турнира по покеру и сделает Грозного в два счёта. Мы все громко засмеялись, но Тимур принял вызов, а когда встал вопрос, что на кону, пацан сказал, что одно желание в пределах разумного. Как думаешь, что это было?

— Что-то извращённое, наверное, — вздыхаю лениво, но совру, если скажу, что не хочу дослушать.

— В каком-то смысле, — качает головой и продолжает. — Конечно, парень выиграл и озвучил, чего он хочет. А хотел он, чтобы Грозный вытащил из своего же борделя девку, сестру чемпиона, и женился на ней, — заканчивает, и я не знаю, смеяться или сдержаться.

— Глупость какая-то, — восклицаю, не веря всему этому, но понимая, что мужчина в возрасте не станет выдумывать такие сказки.

— Карточный долг — это святое, девочка, — проговаривает, подавшись немного вперёд.

— А ребёнок? — спрашиваю, зная, что у Давида есть сестра, которую он очень любит.

— Ну, Тимур разводиться не спешил, видимо понравилось, как сосёт шлюшка, — ржёт Воронцов-старший. — А ребёнок… наверное, решил к старости лет грехи замаливать, первого ведь он выкинул, — смотрит на меня, явно намекая на Давида.

— В молодости все делают глупости, — какого-то чёрта говорю, почему-то решая защищать дедушку моего малыша. — И хорошо, что осознал, пусть и через годы…

— Какая ты наивная, — вздыхает мужчина. — У него руки по локоть в крови, и он ничем не брезговал в своё время, шёл к цели, не разбирая, кто перед ним, — мужик, женщина, дети.

— Вам-то откуда знать? — фыркаю, и думаю, что он меня пугает, чтобы я не побежала за помощью.

— Дура, — цокает языком. — Когда София пришла к Тимуру, я был с ним за одним столом. Испуганная и наивная, такая же, как ты, девушка, сообщила ему, что ждёт от него ребёнка. И как он отреагировал? — вопросительно глядит на меня, но я только пожимаю плечами. — Выкинул её на улицу, раздетую, в марте месяце и бросил в неё копейками.

— Врёте, — мотаю головой, потому что я знаю эту историю, и она совсем другая.

— Зачем мне это? Скажи спасибо, что глаза тебе открываю, подумай, прежде чем связаться с этой семейкой, — совет из его уст звучит смешно и тупо, учитывая, что он ничем не лучше. — Не факт, что Грозный-младший не выкинет тебя так же, как папаша выкинул его мать…

— Давид не такой! — восклицаю, вставая на защиту.

— Ну да, а ведёт себя точно как Тимур в молодости, — отрывает свою задницу от стола, выпрямившись во весь рост. — Суд через два дня, ты должна выглядеть нормально, а не как монгол…

— А что потом? — решаю прощупать почву.

— Потом? — задумывается на секунду. — Мне от тебя нужны только показания, а если решишь кому-то рассказать, что была у меня в гостях… это будет плохое решение. А вот Тимур тебя убьёт, и не потому, что есть дело до сына, а потому что он привык убирать тех, кто хоть как-то ему насолил. А благодаря тебе его фамилию теперь будут связывать с тюрягой, — договаривает и покидает комнату, оставляя меня вариться в этом котле.