Судьба газет в Красной армии незавидна — почти сразу разбираются на самокрутки. Политрук даже не пытается просить сначала хотя бы прочитать — знает, что смысла нет, поэтому важное зачитывает нам сам, на политинформации.

Собственно поэтому я и удивился, когда Мальцев принес свежую (свежайшую из тех, что до нас добрались) «Красную звезду» прямо на позиции.

— Василий Кузьмич, посмотри-ка, вроде про твоих, — протянул мне лист Мальцев.

— Спасибо, Семен Игнатьич, — поблагодарил я. — Какая из? — спросил о россыпи небольших статей.

— Третья полоса, внизу, — подсказал он.

Я взял. Заметка была короткая, в подвале страницы, под бодрым заголовком про действия в тылу врага. Заметка рассказывала о группе диверсантов, которая по осени освободила из вражеского плена больше двух десятков красноармейцев. Место действия — абстрактное «близ Одессы», но мне этого хватило, чтобы все понять. Хватило, чтобы тугой узел где-то внутри развязался. Как ни крути и не обосновывай (а я в полном праве!), все равно получилось, что людей я бросил.

Статья так и говорила: командир группы, не имея возможности вывести всех к своим через занятый врагом большак, принял сложное решение — разделил людей и доверил вывод основной части местному проводнику, старому охотнику. Решение оказалось верным: группа вышла к Николаеву, семнадцать человек спасены. Проводник, шестидесяти девяти лет от роду, представлен к медали.

Имени командира в заметке не было. И Журавлева с Прохоровым не было. Был только дед — Ефим Ефимович Каменев. Спасибо, дед.

— Отлегло? — с улыбкой спросил политрук.

— Отлегло так, что хоть пляши, — улыбнулся в ответ я. — Самое трудное решение в моей жизни было.

В двух жизнях.

— Ефим Ефимович не подвел.

— Видел бы ты его, Семен Игнатьевич, — продолжил я радоваться. — Настоящий человек леса. Охотник. Рассказывал — у него в сапогах под каждую мозоль своя вмятинка.

Посмеялись.

— Ему ж за семьдесят уже. Борода седая лопатой, — я поморщился. — А я на него семнадцать человек навесил. А он взял — и вывел. Просто потому, что не мог иначе.

— Война, — серьезно ответил Мальцев. — Ты, Василий Кузьмич, хороший человек и хороший солдат. Знаю — раз оставил людей на деда, значит чувствовал, что дед их выведет.

— Ладно, чего уж теперь, — отмахнулся я. — Вывел — и слава Богу.

Деликатно улыбнувшись «религиозным пережиткам», политрук поднялся:

— На память тебе оставлю, — кивнул на газету. — Смотри, чтобы на цигарки не сперли.

— Я им сопру, — пообещал я.

* * *

Под вечер пришло пополнение. Маршевая рота добиралась морем, на корабле, и до нас добралась закопченной, напуганной и мокрой — немецкие самолеты мешали плыть. Пятерых из пулеметов скосили, но остальные добрались.

Кравченко распределил, и моему, стоящему на самом опасном направлении взводу, логично досталось аж четверо. Двоих я отправил к Ревазу, усиливая приоритетный для немцев стык, а двоих — в родное, третье отделение к Владимиру.

Первый из этих двоих был мужик лет двадцати пяти, крепкий, основательный, с медлительными движениями человека, привыкшего к тяжёлой работе. Звали Прохор Зыков. Из-под Вологды, плотник. Говорил мало, окал, на вопросы отвечал обстоятельно, будто бревно тесал.

— Семейный? — спросил я, оглядывая его.

— Женатый, — кивнул он. — Двое. И третий к весне будет, жена писала.

— Это хорошо, — от души порадовался за него я. — Не высовывайся, прижимайся к земле и спокойно работай — тогда еще наплодить успеешь.

— Так точно, товарищ лейтенант, — козырнул он.

Второй… Ох, второй.

Второй был совсем молодым — Федя Лапин, восемнадцати (ага, видели мы ваши восемнадцать) лет, тощий, вихрастый, с торчащими ушами и с горящим взглядом отличника, которому очень хочется что-то сделать и получить за это похвалу. Ох, пацаны, что же вы делаете?

— Стрелять умеешь? — спросил я.

— Умею! — выпалил Федя. — В осоавиахиме на «ворошиловского стрелка» сдавал! В учебке был отличником боевой и политической подготовки, товарищ лейтенант!

— И машину водить умеешь? — спросил я.

— В осавиахиме учат всему, товарищ лейтенант!

— А тому, что здесь мишени в ответ стреляют, а сверху на головы снаряды падают, учили? — спросил стоящий неподалеку Колька.

Я моргнул, сглотнул ком.

— Я не боюсь! — с вызовом посмотрел на него Федька.

— Зря, — буркнул я. — Кто не боится, того первым в землю кладут. Ты бойся, Федь. Только бойся — правильно. Коль!

— Я!

— Прикрепляю тебя к Коле, — сказал я Федьке. — Коль, — повернулся к «ветерану». — Помрет — с тебя спрошу.

— А чей-то с меня? — расстроился Колька. — Они из учебки дурные, на рожон лезут, товарищ лейтенант!

— Сам-то давно с учебки пришел, «старик»? — подколол его Владимир.

Посмеялись, хотя смеяться было нечему.

— Есть, товарищ лейтенант, — уныло козырнул Колька и, понизив для солидности голос, важно обратился к Федьке. — Пошли, салага, покажу хозяйство.

Я посмотрел на Федьку. Тот посмотрел в ответ. Потом отвернулся и пошел за Колькой.

— Перво-наперво запомни, — удаляясь от нас, вещал тот. — Если слышишь «ложись!», не важно от кого, сначала падаешь, и только потом думаешь. Понял?

— Да этому в учебке первым делом и учат, — буркнул Федька.

Я смотрел им вслед и изо всех сил старался не вспоминать, как всего несколько месяцев назад точно так же самого Кольку водил за собой Сашка. Те же слова, та же напускная бывалость, та же замаскированная под лень радость от того, что командир доверил важное дело. Круг замкнулся. Я загнал эту мысль поглубже. Светлый день. Дед вывел семнадцать человек, у Зыкова к весне будет третий, у Феди горят глаза. Нечего портить.

* * *

Накат начался следующим утром. Как обычно — с далекого хлопка где-то за вражескими позициями и противного, нарастающего воя. Первый снаряд еще летел, а мы уже ползли по щели, занимая позиции.

Тревожная атмосфера не давала расслабляться, но накат в целом получился неожиданным — немцы сидели тихо неделями. Неожиданным, но логичным — когда линия фронта не двигается, начальству порой становится насрать на объективные причины — хотя бы изобразить активность нужно.

Арта работала по нашему отшибу методично, словно иллюстрируя этот их «орднунг». Земля вставала на дыбы. Я вжался в стенку окопа, открыв рот, чтоб не порвало перепонки, и считал. Считать — единственное, что можно делать под артналётом с пользой: засекаешь ритм, понимаешь, когда перенесут огонь, когда полезет пехота. Десять минут. Пятнадцать. Они не жалели снарядов — значит не совсем для галочки атака, всерьёз решили пощупать. Тоже логично — мы голодные, ослабшие, и, как могло прийти в какую-нибудь немецкую голову, теоретически расслабились за время затишья.

Все это верно, но нельзя упускать следствие всех этих факторов — мы очень злы на немцев, которые не дают нам нормально питаться.

— Держись, ребята! — орал рядом Владимир, перекрикивая грохот. — Перетерпеть, главное! Башку не высовывай!

Огонь оборвался разом — так же, как начался. Я приподнялся, посмотрел в бинокль.

— Иду-у-ут!!! — озвучил увиденное.

Параллельно, по всей позиции, то же самое кричали наблюдатели и командиры.

— По места-а-ам!!! — логично продолжил я. — Подпускаем! Не частить! Бить по команде!

Серые фигурки разворачивались в цепь и шли через нейтралку — пригибаясь, перебежками, грамотно — всех неграмотных на этом направлении мы уже положили. Я вскинул снайперку, поймал в перекрестье переднего — офицер, шёл чуть впереди, махал рукой. Выдохнул. Нажал. Фашист упал на землю. Пора!

— Ого-о-онь!!! — скомандовал я.

Линия ударила. Гонтаренко спокойно и расчетливо лупил из пулемета короткими. Винтовки защёлкали вразнобой. Цепь залегла, но не вся — немцы перебежками тянулись ближе, к мёртвой зоне перед окопами.

Я выцеливал командиров, пулеметчиков и просто тех, кто активнее других орал и махал руками. Выстрелил, передёрнул, поймал, выдохнул, выстрелил. Перезаряжая, быстро огляделся — справа нормально, Федька под присмотром Равиля вжался в камень и вполне уверенно стреляет. Слева…

— Ниже!!! — рявкнул я на Зыкова.

Он высунулся выше бруствера, почти по грудь, и не успел меня услышать — вражеский пулемёт прошёлся по брустверу длинной очередью снизу вверх, веером, как они любят. Зыкова дёрнуло, развернуло, и он повалился назад, в окоп, неловко, тяжело, как падает срубленное дерево.

Подумав о том, что Зыков даже повоевать толком не успел, я продолжил работать. Работали и остальные. Минут через десять атака захлебнулась — фашисты растеряли задор и начали уходить, оставив на «нейтралке» десятки серых, мертвых пятен.

Отстреляв вслед улепетывающим врагам еще обойму — два из пяти, и то хлеб — я поднялся и пошел к Зыкову. Он лежал на дне окопа, и Владимир уже сидел над ним на корточках. Очередь пришлась в грудь, превратив ее в поблескивающую на утреннем солнце, растекающуюся со струйками крови, массу.

— Говорили же голову не высовывать, — вздохнул Владимир и закрыл Зыкову глаза. — Чему вас в учебке вообще учат?

— Воевать учат, товарищ ефрейтор, — раздался из-за спины дрожащий мальчишеский голос.

Я обернулся и увидел Федьку. Каска и лицо в каменной пыли, глине и нагаре. Зрачки расширены, руки сжали винтовку так, что пальцы дрожат от напряжения. Нехорошо. Винтовка смотрит в стенку щели, и лучше ей так и оставаться.

— Товарищ командир, в учебке хорошо учат! — заявил он.

Губы пацана задрожали, в пыли под глазами начали появляться маленькие дорожки.

— Ск-кажит-те им, — запинаясь и стуча зубами, жалобно попросил он. — А то ч-че они, а-а-а⁈..

Вопрос превратился в плач. Бросив винтовку, Федька с воем закрыл лицо руками и рухнул на дно щели, сжавшись в дрожащий клубок.

— Ты чо, Федь⁈ — выбежал из-за поворота Колька. — Ты че ноешь? Ты же мужик! — опустившись на корточки, тряхнул за плечо.

Я сглотнул ком. Пацан. Отличник.

Нагнувшись, я за затрещавший ворот вздернул Федьку на ноги. Он от удивления прекратил реветь и хлопал на меня мокрыми, красными глазами. Хорошенько размахнувшись, хлопнул пацана по плечу. Так, чтобы надолго впечаталось.

— Хорошо воевал, боец! Вижу — и впрямь отличник! Да, мужики?

— А то!

— Воин!

— Мужик!

— На совесть учили!

Федька слушал, и в его взгляд возвращалась осмысленность.

— Боевое крещение прошел, боец! — пожалев левое плечо пацана, я хлопнул его по правому. — Фашистам просраться дал! Хвалю!

Втянув сопли, Федор вытянулся по струнке и козырнул:

— Служу Советскому Союзу!

* * *

Дописав рапорт о потерях — трое сегодня, считая Зыкова — я откинулся на скалу и вздохнул. Бухгалтерия войны.

— Коль! — позвал я.

Он выбежал из входа в штольню почти сразу.

— Че там молодой?

— Дрыхнет, товарищ лейтенант, — ухмыльнулся. — Ревел как девка.

— Ревел, — признал я. — Но работал хорошо, Коль. Это нам главное. Не обижай.

— Та нужен он мне, — отмахнулся Колька. — Товарищ лейтенант, разрешите закурить?

Его восемнадцать лет теперь настоящие, поэтому может решать сам. Я кивнул на ящик рядом, Колька радостно туда плюхнулся и достал самокрутку со спичками. Сунув самокрутку в угол рта, он размашисто, рисуясь, чиркнул. Спичка сломалась, Колькины уши покраснели. Он попытался снова — получилось. Поднеся огонь к самокрутке, попыхал, раскуривая и тут же закашлялся.

— Курилка картонная! — не выдержав, заржал я и отобрал самокрутку. — Дай сюда, и не кури больше — видишь, организм отторгает?

Колька насупился.

— Ты, Коль, — я затянулся за троих мужиков в рапорте, подавил позыв закашляться, выдохнул. — Мне здоровым нужен. Щас тихо и позиционно воюем, бегать не шибко надо, но однажды побегать точно придется.

— Сам-то куришь, — заметил Колька.

— Вспомни, в какие дни, — предложил я.

Пацан подумал и отвел взгляд.

— На-ка, — я протянул ему рапорт. — Отнеси к ротному. Тебе надо ему на глаза попадаться.

Стараясь не улыбаться, Колька поднялся, взял рапорт и козырнул:

— Так точно, товарищ лейтенант!