История привлекала меня с детства, и, вспоминая через несколько десятилетий об этом своем увлечении, я первое время полагал, будто уже тогда начинал знакомиться с серьезными книгами помимо школьных учебников. Но как-то раз, задумавшись специально о том, когда же конкретно научная литература вошла в мою жизнь, я вдруг сообразил, что произошло это довольно поздно. В школьные годы, да в основном и в студенческие, я был так загружен обязательной учебной программой, что не имел времени сильно выходить за ее пределы в поисках истинных знаний. И, к сожалению, я не имел старшего наставника, который мог бы меня сориентировать в том, что следует прочесть по истории, несмотря на загруженность всякой текущей ерундой. Так как же я все же познавал историю? Почему был сравнительно неплохо образован для молодого человека семидесятых?
Конечно, я быстро проглатывал учебники. Но эти книжки были настолько скучными, настолько слепленными без вдохновенья, без слез, без жизни и без любви к прошлому, что не могли увлечь по-настоящему. Причем чем ближе история располагалась к современности, тем больше в ней было вранья, идеологизации и умолчаний. Учителя мои, в отличие от героя фильма «Доживем до понедельника», тоже вдохновенья и любви в уроки истории не вкладывали. Вспомнив все это и поразмышляв о прошлом на досуге, я вдруг сообразил, что задача исторического образования для моего поколения в значительной степени решалась с помощью чтения художественной литературы: школьного, «околошкольного» и внешкольного. Порой к литературе подключались театр и кино. Собранные оттуда знания, пропитанные эмоциями и наполненные сопереживанием героям, накладывались на базу, заложенную учебниками. Так и формировался «образованный» молодой человек семидесятых. Российская история в его голове складывалась из литературных «кирпичиков», а там, где не хватало «стройматериалов», оставался лишь учебный каркас, который настоящим знанием истории назвать было нельзя.
Мой исторический мир выглядел примерно так. Из «Слова о полку Игореве» я знал, что князья враждовали друг с другом и потому поганые пришли на землю русскую. Следующий «кирпичик» в мое сознание вложил популярный писатель Василий Ян (Янчевецкий) с его романами о монгольском нашествии. Затем был провал. Честно признаюсь, что в моей голове не было никакой картины формирования Московского государства, кроме стандартной схемы собирания земель Калитой. Новый «кирпичик» вложил Театр имени Комиссаржевской, поставивший как раз в семидесятых трилогию Алексея Константиновича Толстого «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович», «Царь Борис». Если бы я не стал заядлым театралом, то не было бы и этой информации, поскольку сей Толстой, в отличие от двух других Толстых, школой не приветствовался.
Весь XVII век в моей картине русского мира присутствовал лишь в виде учебных догм. О преобразованиях, которые тогда происходили, я задумался значительно позже. А вот петровская Россия открылась мне сразу. Почему? Естественно, потому, что роман Алексея Николаевича Толстого «Петр I» мы в школе изучали, а я был примерным и увлеченным читателем. К тому же через три года после изучения романа вышла экранизация Толстого – дилогия «Юность Петра» и «В начале славных дел», что закрепило школьные знания. Долгое время я даже не замечал, что знал эпоху молодого Петра на порядок лучше, чем эпоху его важнейших государственных преобразований, поскольку зрелый Петр уже не имел доступного советскому школьнику художественного воплощения.
С эпохой Анны Иоанновны дело обстояло «неплохо» благодаря популярному тогда роману Валентина Пикуля «Слово и дело». Господствовавшая мода требовала читать Пикуля, и я читал, а критический взгляд историков на его творчество стал мне доступен значительно позже. Возможно, именно ситуация со «Словом и делом» ярче всего отразила специфику литературоцентричного исторического образования человека семидесятых. Если литература подгоняла историю под свои собственные задачи, то именно такая история и оставалась в головах читающей публики.
Вторая половина XVIII века оказалась зияющей дырой, которую я так и не мог хоть чем-то прикрыть долгое время. Екатерина II оставалась в сознании учебной схемой, в отличие от Петра I, оживленного Толстым. Затем был тыняновский «Подпоручик Киже», вместивший в себя все мое представление об императоре Павле. А дальше наступила эпоха Льва Толстого. Трудно переоценить значение «Войны и мира» в формировании моего исторического сознания. То, что для людей пушкинской эпохи сделала «История государства Российского», для моего поколения сделала «Война и мир». Не только исторические персонажи вошли в мое сознание оттуда, но и ментальность эпохи долгое время определялась тем, как показал своих героев Толстой. Очень уж они были хороши. К тому же откуда-то «сбоку» доносилось спетое Булатом Окуджавой «Все они красавцы, все они таланты, все они поэты». И наконец, увенчивала картину эпохи «Звезда пленительного счастья», где наши красавцы-актеры в красивых мундирах творили красивый миф для семидесятников.
После декабристов – опять провал. Никакого Герцена в моем сознании они не разбудили, что бы ни писал на эту тему Ильич. Николаевская эпоха – это голая схема. Был, конечно, «Евгений Онегин» как энциклопедия русской жизни (так меня учила советская школа!). Именно отсюда произрастали в поколении семидесятников «Балы, красавицы, лакеи, юнкера, // И вальсы Шуберта, и хруст французской булки, // Любовь, шампанское, закаты, переулки. // Как упоительны в России вечера!» (© Виктор Пеленягрэ). Вслед за «Онегиным» шли «Ревизор» и «Мертвые души». Из бобчинских, добчинских и собакевичей нарисовался грустно-иронический мир Васи Ложкина – Россия, которую хочется потерять и никогда не найти.
Но при всей важности Пушкина и Гоголя никакого представления о большой политике Николаевской эпохи у нас не было. Более того, стыдно сказать сегодня, но точно так же обстояло дело с Великими реформами Александра II. Нынче Александр Николаевич – мой любимый персонаж русской истории, а тогда – лишь расплывчатый контур из плохого учебника, несчастная жертва безумных народовольцев.
С революцией дело обстояло немного лучше. Сколько бы ни издевались мы школьниками над изучаемым по навязанной схеме романом Максима Горького «Мать», он все же заложил в мое историческое сознание какие-то важные элементы будущей картины нарождающегося революционного движения. А вот Гражданскую войну, мне кажется, я понимал уже в детстве лучше, чем все другие эпохи нашей истории. В первую очередь благодаря «Тихому Дону», но также благодаря «Хождению по мукам» Алексея Толстого и появившемуся тогда же очень приличному по советским меркам телевизионному сериалу. Как «Дон», так и «Муки» не входили в школьную программу, но старательный ученик читал их в свободное время, и это было чрезвычайно захватывающее чтение, демонстрировавшее, в отличие от учебника, весь трагизм ситуации национального раскола. Дополнял романы небольшой телесериал «Адъютант его превосходительства» и, конечно, песня «Русское поле», которую поет белогвардейский офицер в «Неуловимых мстителях». Я понял, что в Белом движении могли быть хорошие люди и что исторические пути гораздо сложнее навязываемой молодым семидесятникам схемы.
«На выходе» из нашей гражданской катастрофы располагались «Блистающие облака» Константина Паустовского, хорошо передававшие сложное сочетание трагического мироощущения выживших во время войны людей со смутными надеждами, порожденными желанием во что-то верить: хотя бы в прогрессистскую коммунистическую идеологию. Но подзабытый еще в советское время Паустовский стоял очень далеко как от школьного, так и от околошкольного круга чтения. Зато все семидесятники читали, конечно, Ильфа и Петрова, получая из «Двенадцати стульев» и «Золотого теленка» поверхностно-ироничное представление об эпохе НЭПа, когда появлялись вдруг тайные миллионеры, приобретались свечные заводики в Самаре, а в советских конторах использовались специалисты из недружественных нам стран.
Но дальше история рушилась. Доступа к самиздату и, в частности, к «Архипелагу ГУЛАГ» я не имел. «Поднятая целина» Михаила Шолохова не шла ни в какое сравнение с «Тихим Доном». Великую Отечественную мы «изучали» по сериалу «Освобождение». На солдатском уровне я быстро вышел к иному типу понимания войны благодаря повестям Василя Быкова и Юрия Бондарева. Но на уровне верховного командования художественное творчество ничего нам не дало.
Именно такой была долгое время моя история. Литературоцентричной, а не научной и даже не научно-популярной. В этом я сегодня отдаю себе отчет, хотя, наверное, уроню свой авторитет в глазах некоторых читателей. Такой же была история для моих ровесников, умевших и любивших читать, но не имевших ни доступа к иному чтению, ни свободного времени для реальной учебы сверх школьной зубрежки. Полагаю, что при этом абсолютное большинство семидесятников не знало даже того, что знали мы, поскольку «Войну и мир» проглядывало наискосок ради ответа на уроке, а сверх программы вообще ничего не читало. «Литературоцентричная» история была, конечно, лучше, чем никакая. Но надо честно признать, что подобные исторические знания совершенно не готовили семидесятников к пониманию важнейших проблем исторического развития: реформ и контрреформ, причин тоталитаризма, механизмов становления демократии. Поскольку политологии и социологии для советского студента вообще не существовало, узнать общество можно было только благодаря изучению истории посредством чтения художественной литературы. А оно шло с сильным перекосом в сторону проблем, интересных для писателей прошлого, но не самых важных для поколения, которому вскоре предстояло войти в перестройку и начать ориентироваться в совершенно новом мире, нежели мир Толстого и Горького.