— Алтон, должно быть, не знает. Она посмотрела на меня, нахмурившись: — Мистер Демитри? Ваш отец забрал мою маму?

Я кивнул: — Нам о многом нужно поговорить.

Клейтон въехал на внедорожнике в открытые ворота аэропорта. Туман возле поместья остался позади. Мы уехали от него много миль назад. Но когда мы приблизились к ангару, меня охватило нехорошее чувство дежавю. Синие проблесковые маячки двух полицейских машин освещали летное поле. С офицерами разговаривала Делорис.

Перед тем как внедорожник остановился, мой телефон завибрировал. Я был не единственным, кто получил сообщение. Вытащив телефон из кармана, я протянул его Чарли.

— Посмотри, принцесса. Я пойду поговорю с офицерами первым.

— Нет, Делорис сказала, что они хотят допросить нас. Ее ответ закончился вздохом.

В этот же момент Айзек сказал: — Сэр, это групповое сообщение от вашего отца.

— Нокс, — произнесла Чарли, оторвавшись от экрана моего телефона, — это моя мама.

Глава 6

Орен

Два часа. Я посмотрел на часы. По плану полета от взлета до посадки должно было пройти два часа и восемь минут. Прошло всего тридцать пять минут, а Ева уже склонилась над Аделаидой, возясь с капельницей. Хотя врач внутри нее отказывался озвучивать мысли, выражение лица и сосредоточенность плохо скрывали тревогу.

Манжета тонометра была закреплена на руке Аделаиды, а в ушах Евы был стетоскоп, но я задавался вопросом, как доктор вообще может что-то услышать сквозь гул двигателей.

Я прикинул, не воспользоваться ли баром, который предложил второй пилот. Пара пальцев виски смягчили бы острую грань моей тревоги. Мой пульс участился, когда доктор начала проверять пульс Аделаиды.

Вместо того чтобы выпить, я наклонился к ней и положил руку на одеяло, укрывающее её ноги. Я искал этой связи, той, которой мне так не хватало. Одно прикосновение к ней успокаивало мои нервы. Мои мысли метались между ликованием от того, что мы спасли ее, и ужасом от ее состояния. Сначала я списывал её подрагивание на полет, но чем дольше моя рука лежала на ней, тем заметнее становилась дрожь.

— Она трясется, — сказал я, когда Ева вынула наушники стетоскопа.

Она по очереди приподняла веки Аделаиды и посветила фонариком в глаза. Я глубоко вздохнул, вспоминая её глаза — яркие и синие, как небо над Нью-Йорком. Хотя прошла целая жизнь, я помнил, как они смотрели в мои, когда мы занимались любовью, и как они искрились, когда мы разговаривали и смеялись.

— Что ты видишь? — наконец спросил я.

— Ее зрачки расширены.

— Потому что ты светишь на них. Это нормально.

Нижняя губа Евы исчезла, когда она повернулась ко мне. У меня был талант читать людей, чувствовать страх и решимость. Без слов я знал, когда человек смирился со своим будущим — или его отсутствием. Кармин однажды назвал это даром. В этот момент я счел это скорее проклятием. Ева недоговаривала.

— Говори со мной, черт возьми! — Мое требование прозвучало громче, чем я намеревался.

— Ор… мистер Феррари, боюсь, у вашей жены может начаться шок. Зрачки сужаются от света, а не расширяются. Ее зрачки увеличились с момента моего первого осмотра. Причиной может быть сочетание лекарств и абстиненции.

— Ничего из этого не изменилось с момента взлета.

— Я обеспокоена тем, что переезд дался ей тяжело.

Я расстегнул ремень безопасности и встал. — Нет, дело не в этом. Что бы ни происходило, сделай так, чтобы это прекратилось.

Хотя я чувствовал дрожь Аделаиды, глядя на ее лицо, я видел не только призрачную бледность. Это была женщина, которую я любил. Только тогда я заметил испарину на ее лбу и верхней губе. Я потянулся к одеялу и откинул его.

— Какого черта она укрыта, если ей так жарко?

Доктор Росси встала, встретившись со мной лицом к лицу, и потянулась к одеялу. — Ей не жарко. Почувствуй ее кожу: она холодная. Слишком холодная.

Прежде чем я успел ответить, мы оба замолчали. Салон наполнился дыханием Аделаиды — оно стало прерывистым, судорожным, словно она задыхалась.

Ева упала на колени и приложила стетоскоп к груди Аделаиды.

Закружившись на месте, я дернул себя за волосы, закрыл глаза и беззвучно взмолился: «Я знаю, что я не хороший человек. Я не могу этого изменить. Я заключал сделки с дьяволом, но это я. Пожалуйста, не вымещай это на ней. Она заслуживает гораздо большего, чем то, что получила».

Ева потянулась к сумке, которую принесла на борт. — Пульс неровный — трепещет. Я достану еще физраствора, чтобы помочь очистить ее систему. Обыщи шкафчики на предмет АНД (автоматического наружного дефибриллятора), на всякий случай.

Мои глаза безумно метались по салону. — АНД? Эта штука для дефибрилляции?

— Да. Быстрее. Лучше перестраховаться.

Я открывал шкафчик за шкафчиком, проклиная себя за то, что не подготовился лучше. Я должен был вызвать один из тех медицинских бортов. Черт, я готов провести остаток жизни в тюрьме, лишь бы с Аделаидой все было в порядке.

Самолеты, которые мы арендовали, были первоклассными: Cessna, Beechcraft Bonanza и даже Learjet для трансатлантических перелетов. Сервис был надежным и всегда наготове. Интерьеры разных моделей варьировались, но имели один общий знаменатель — роскошь. В эту секунду мне было плевать на роскошь. Мы могли лететь в консервной банке. Я просто хотел найти АНД. Он должен был быть здесь, не так ли?

По мере поисков я обнаружил, что многие шкафчики были пусты — полагаю, для хранения. Возле мини-бара шкафы были забиты подносами с закусками. То, как они были упакованы, вероятно, позволяло им храниться еще лет десять. Я продолжал открывать каждую маленькую дверцу.

Наконец я нашел то, что искал, в блестящем шкафчике с золотой ручкой под барной стойкой. На внешней стороне красной нейлоновой сумки было напечатано «АНД». — Вот он.

Когда я обернулся, я ахнул. Ночная рубашка Аделаиды была расстегнута, грудь обнажена. Ева снова приложила стетоскоп к ее груди. Я задержал дыхание, наблюдая, не в силах понять, что вижу. Двигалась ли ее грудная клетка?

Парализованный, я оставался неподвижным, молясь, чтобы увидеть хоть какое-то движение. Мои ноги забыли, как идти, пока самолет скользил сквозь ночное небо. Я был заворожен видением конца моей собственной жизни. Потому что если женщина на диване умрет, умру и я.

Когда возможность потерять Аделаиду навсегда начала проникать в мое сознание, мое собственное давление подскочило. Сердце качало кровь с удвоенной силой, готовое работать за нас двоих. Сожаление и гнев закружились внутри меня, становясь акселераторами, несущимися по моей системе.

Было слишком много лет, которые мы упустили, и слишком много извинений, которые я никогда не произнес. Но не это позволило моим ногам сдвинуться с места. Это была ярость, растущая внутри. Она не была направлена на женщину, борвшуюся за свою жизнь, и даже не на самого себя. Пока сцена передо мной окрашивалась в красный, я дал себе клятву. Я не сгною себя в тюрьме за похищение одной из немногих женщин, которых я любил. Черт возьми, нет. Я войду в тюрьму с высоко поднятой головой за убийство Алтона Фицджеральда.

— Орен!

Ева что-то говорила?

Я вернулся в реальность.

— Принеси его сюда и поищи кислородный баллон.

— Она…? Ты можешь…?

Она протянула руку. — Дай мне АНД. Я не чувствую пульса. — Когда я не сдвинулся, она повторила громче и с еще большим авторитетом. Она была врачом и брала управление на себя.

Ее тон был техникой, которую я сам использовал, но не припомню, чтобы ее использовали на мне. Я всегда контролировал ситуацию. Но не сейчас.

— Сосредоточься. Принеси мне АНД и ищи кислород.

— Но ты сказала, что ФАА…

Я медленно двинулся вперед, протягивая Еве сумку.

— Ты был прав. В каждом самолете есть аварийный запас кислорода. В самолете такого размера… — Она продолжала говорить, поспешно вынимая из красной сумки на молнии коробку с проводами. — …это может быть нечто простое, вроде маленького баллона и маски. Продолжай искать. Спроси пилотов, если придется.

«Я не чувствую пульса».

Эти слова крутились в голове на повторе, становясь громче, несмотря на мои попытки их заглушить.

Дрожащими руками я потянулся к потолку кабины. Это была тщетная попытка удержаться и остановить растущую тошноту. Желчь и кислота бурлили в глубине желудка, пока Ева распутывала содержимое нейлоновой сумки. В конце проводов, подключенных к коробке, она достала две большие накладки — по сути, наклейки — и приклеила одну на бок Аделаиды, а другую над ее грудью. Все это происходило всего в паре футов, но у меня развилось туннельное зрение. С каждой секундой туннель становился длиннее, унося Аделаиду и доктора Росси все дальше и дальше.

Коробка начала говорить: — Анализ пациента. Отойдите.

Ева откинулась на пятки, позволяя АНД делать свою работу.

— Требуется разряд.

Я задержал дыхание.

Когда салон наполнился пронзительным воем, глаза врача встретились с моими. — Ищи кислород.

Я кивнул, отрывая взгляд от сцены. Голос коробки присоединился к моему внутреннему циклу, напоминая, что пульс Аделаиды остановился. Вместе они были тошнотворным хором, насмехающимся над моими тщетными попытками быть хорошим.

Цифры заполнили воздух, когда звук стал еще выше. — Разряд.

Раздался слышимый треск. Мышцы горла сжались, сдерживая желчь, когда тело Аделаиды дернулось. Я не видел этого, но слышал, как ее тяжелое тело падает обратно на кожаное сиденье. Это было хуже, чем любое ТВ-шоу или фильм, пока мы ждали, когда коробка снова проведет анализ.

Зубы ныли от того, как сильно я стиснул челюсти, боясь обернуться, боясь узнать, что делают Ева и эта коробка. Черт, я сталкивался со смертью чаще, чем мог сосчитать. Но это было другое, даже другое, чем с Анджелиной.

Моя бывшая жена боролась до конца. Я не был с ней, когда она делала последний вздох. В последний раз, когда я ее видел, мы разговаривали. Я говорил больше, чем она, но в ее глазах я читал ее ответы и ее правду. Она примирилась со своей жизнью и своей смертью. Хотя потеря ее в столь раннем возрасте оставила дыру, которую невозможно заполнить, знание того, что она была готова к тому, что ее ждет, давало мне утешение.

Аделаида не была готова. Я видел ее на кадрах из «Магнолия Вудс». В последний раз, когда она была по-настоящему в сознании, она умоляла Джейн поговорить с Александрией. Аделаида Монтегю должна была жить. Это неправильно.

— Помоги мне переложить ее на пол.

— Кислород…

— Мне нужно, чтобы она была на твердой поверхности, чтобы делать СЛР.

— СЛР? — спросил я, осторожно укладывая обмякшее тело Аделаиды на пол.

— Да, разряд не сработал.

Я отступил на шаг, когда доктор Росси упала на колени. Сцепив руки, она наклонилась над Аделаидой и начала давить на грудную клетку, отсчитывая вслух. Я думал помочь, но не знал, что делать. Я чувствовал себя совершенно беспомощным, когда коробка снова заговорила:

— Прекратите СЛР. Анализ.

Мои колени ослабели, подбородок упал на грудь от тошнотворного осознания того, что оба родителя Александрии умрут из-за меня. Любовь всей жизни моего сына будет ненавидеть меня вечно. А почему бы и нет? И не только она: Леннокс тоже возненавидит меня. Влага, которую я не мог сдержать, потекла по щекам, пока я представлял свое признание.

Каждая из их смертей была разной, но я был тем общим звеном. Рассел — это бизнес, долг, а Аделаида — непреднамеренно. И все же, если переезд из «Магнолия Вудс» стал триггером, это моих рук дело.

Смогу ли я когда-нибудь убедить наших детей, что если бы я знал, я никогда бы не перевез Аделаиду? Я бы никогда не заставил ее отправиться в эту поездку.

Салон снова наполнился пронзительным звуком.

На этот раз я наблюдал, как ее миниатюрное тело дернулось, падая обратно на твердый пол.

Мы с доктором замерли, ожидая, что скажет коробка.

— Разряд неэффективен. Начните СЛР.

Ева повернулась ко мне: — Иди сюда. Ты делаешь компрессии грудной клетки, пока я ввожу адреналин.

Я не знал, что сделает упомянутое лекарство, и не знал, что делаю сам. Тем не менее, я сделал, как она велела. Опустившись на колени там, где была Ева, я сцепил руки и положил их на грудину Аделаиды. Прежде чем начать, я повернулся к врачу: — Я не хочу сделать ей больно.

Ее выражение было торжественным: — Она ничего не чувствует. — Ева коснулась моего плеча. — Быстро и сильно. Ей нужно, чтобы ты это сделал.

Я делал все, как видел: используя собственный вес, чтобы давить на грудину. Я понимал физику процесса — необходимость сжимать мышцу сердца достаточно сильно, чтобы вытолкнуть кровь и дать телу необходимый кислород. Но когда я давил, звуки, похожие на хруст хрящей и ломающихся костей, наполняли мои уши. С каждым щелчком и хрустом желчь, которую я пытался сдержать, подступала к горлу.

Быстро и часто сглатывая, я давил изо всех сил, подпрыгивая вверх-вниз, пока Ева наполняла шприц.

Я досчитал только до десяти, когда Ева ввела содержимое шприца в порт капельницы Аделаиды, и коробка снова заговорила:

— Прекратите СЛР. Анализ.

За те несколько секунд, что последовали, я вспомнил свою клятву. Александрия может ненавидеть меня вечно, ведь на моих руках будет кровь не только ее отца и матери. Но и ее отчима тоже. В одиночку я буду ответственен за потерю всей ее семьи.

Мы оба отпрянули, когда пронзительный звук стал выше и длиннее, эхом отдаваясь по всему салону. Тело Аделаиды снова дернулось. Я приготовился продолжать СЛР. Процедура была более изнурительной, чем я представлял, но мне было плевать. Я буду делать это до самой посадки, если понадобится.

— Разряд успешен. Следите за дыханием.

Мои глаза расширились, когда я посмотрел на доктора Росси. Коробка выдала другое сообщение.

— Что это значит?

Она опустила стетоскоп на грудь Аделаиды, ее маска спокойствия рухнула, и она издала долгий вздох. — У нее есть сердцебиение. — Доктор наклонила голову ниже, ее щека оказалась рядом с лицом Аделаиды.