Тишина, которая воцарилась после закрытия «Разлома», была не просто отсутствием звука. Так звучала новая реальность.

Павловск‐17 зализывал раны. Официальная версия говорила о «масштабной аварии на особо секретном объекте», повлекшей за собой временное закрытие НИИ «Прометей» и «трагическую гибель ряда сотрудников, включая директора В. И. Соколова». Люди шептались, но дальше слухов дело не заходило. Особо встревоженных приглашали в милицию, и они возвращались оттуда с отсутствием всякого желания задавать вопросы.

Трещины в привычной реальности медленно затягивались, оставляя в память о себе лишь шрамы – видимые и не очень.

Спустя две недели Саша сидел за столом в своей комнате, соединяя паяльником хрупкие ножки транзистора с печатной платой. Перед ним лежал корпус будущего приемника собственной сборки.

Он потерял ту странную силу, с помощью которой мог управлять радио и слышать полуреальные звуки, но чувствительность осталась. Он больше не управлял техникой – он ее понимал. Слышал малейший фальшивый звук в динамике, нутром понимал, где плохой контакт, еще не притронувшись к нему паяльником. Это было его личное напоминание о прошлом.

Саша помирился с родителями. Они не очень много говорили, но основное было понятно и из молчаливых объятий мамы, и из тяжелого, виноватого взгляда отца. Андрей Дмитриевич подал в отставку, Ольга Викторовна взяла в школе отпуск и теперь старалась все время проводить с сыном. Они заново учились быть семьей.

Света до сих пор лежала в больнице. Последствия общего обморожения уже почти сошли на нет благодаря стараниям врачей, но Света все равно оставалась… другой. Ее глаза, всегда такие беспокойные и участливые, теперь больше напоминали стекляшки. Сидя в кровати, она подолгу смотрела в окно пустым, отсутствующим взглядом, словно часть ее так и не выбралась из той бледной серости междумирья. Она всех узнавала, улыбалась натянутой улыбкой, но стала еще более замкнутой, чем раньше.

К ней приходили все. Бабушка, которая теперь почти не выпускала ее руку из своих морщинистых ладоней. Старшая сестра Даша, виноватая и растерянная. Ребята – особенно Витька.

Он мог подолгу сидеть рядом и терпеливо молчать. Иногда читал вслух что‐то из учебника или просто рассказывал новости двора и школы. Иногда приносил новые стихи. Он принес Свете выпрошенный у бабушки ночник, чтобы девочка могла спокойно спать, и подолгу держал ее за руку по вечерам.

Света молча смотрела на все эти старания и лишь иногда сжимала его руку в ответ.

Этого, конечно, было мало. Но большего Витька пока не смел просить.

В соседнем крыле, в палате с усиленным наблюдением, лежал младший брат Жени, Миша. Его нашли на следующий день после катастрофы, в самой глубине сектора Б‐0, в герметичной камере-изоляторе, сохранившейся только чудом. Абсолютно неподвижный, он сидел на полу, прислонившись к стене. Он не реагировал на собственное имя, не говорил и не ел сам. Он стал живым памятником жестокости собственного отца.

Женька приходил к нему каждый день. Он старался не плакать – просто сидел рядом, держа брата за холодную руку, и тихо говорил с ним. О чем угодно – о футболе, о старых мультфильмах, о том, как они когда‐то строили шалаш на даче.

Но он никогда говорил про отца. В душе Жени не было скорби – лишь тупая злость. Он знал, что никогда не сможет простить отца. Поэтому теперь мог только быть рядом с тем, кого когда‐то не сумел защитить.

Война между ним и Сашей кончилась. Все они отныне были связаны общим горем, общей травмой и тайной, о которой никогда и никому не рассказали бы. И, встречаясь в коридорах школы или больницы, Женя, Саша, Кира и Витька лишь кивали друг другу и молча расходились.

Игорь Сергеевич формально оказался героем – «проявил инициативу и личное мужество при ликвидации последствий техногенной аварии на закрытом объекте». Ему дали внеочередное звание и тут же вручили строгий выговор за «нарушение субординации и несанкционированные действия». Карьера оказалась спасена, но милиционер больше не верил в стандартные протоколы и отчеты. Теперь он знал: за ними может скрываться нечто совершенно иное.

Иногда Игорь Сергеевич заходил к ребятам, к Свете. Не как участковый – просто как друг. Пил чай, разговаривал ни о чем. Молчал. Но тишина, повисающая в такие моменты, никого не тяготила.

Кира бросила танцы и стала более собранной. Теперь ее часто видели в читальном зале библиотеки, изучающей толстые книги по психологии и криминалистике. Она хотела научиться понимать боль и страх, чтобы никогда больше не чувствовать себя такой унизительно беспомощной, как в НИИ.

Кира так и не решилась рассказать маме, где была и через что прошла. Иногда она видела, как та тайком плачет, переживая из-за работы, – и тогда просто молча садилась рядом и брала ее за руку. Она не спрашивала, что случилось, и ничего не говорила сама – боялась, что случайно обмолвится о случившемся. Кира просто оставалась рядом, но этого было достаточно.

Витька перестал бояться родителей. Они ни в какое сравнение не шли с теми ужасами, с которыми мальчик столкнулся в стенах НИИ. И теперь, когда в комнату вваливался пьяный отец, Витька не съеживался. Он просто сжимал кулаки, готовый дать сдачи, и смотрел – холодно, молча, в упор. И этого нового, пронзительного взгляда хватало, чтобы рука отца опускалась.

Еще Витька полюбил мастерить разные вещи. Он выдумывал хитрые механизмы, укреплял дверь в свою комнату, мастерил из старого хлама разные ловушки. Защищать друзей больше не требовалось – все хулиганы теперь сами обходили их стороной, интуитивно чувствуя непонятную опасность, исходящую от ребят.

Тамара Петровна, как оказалось, выжила. Она нашла Лиду в больнице – в состоянии, похожем на вечный ступор. Девочка почти ни на что не реагировала, постоянно молчала и беззвучно плакала по ночам. Словно от нее осталась лишь пустая оболочка, лишенная души. Тамара Петровна подолгу сидела у ее кровати, совершенно сломленная. В один из дней она пришла к ребятам, пыталась все объяснить, извиниться: «Я думала, я смогу все проконтролировать. Смогу спасти Лиду, договориться с Соколовым, используя вас…»

Кира, Саша и Витька не кричали, не обвиняли. Просто молча выслушали все, что она говорила. А потом, так ничего и не ответив, ушли. Простить ее они не могли, поэтому просто оставили жить с вечным, всепоглощающим чувством вины. Это было страшнее любой мести.

В комнате Саши стемнело. Рука на секунду замерла над выключателем. Затем Саша щелкнул.

После легкого шипения из динамика полился чистый, ясный звук. Это был его любимый радиоспектакль, кассету с которым он заслушивал до дыр, пока таблетки не сделали воспоминания смутными и безрадостными. Теперь он возвращал их. Знакомые голоса актеров, выученные наизусть диалоги, веселая музыка… Саша откинулся на стуле и закрыл глаза, позволяя волне удовольствия поглотить его.

Вдруг в какой‐то момент Саше показалось, что в звуке знакомых голосов проскользнуло что‐то еще. До боли знакомое, высокочастотное пищание, которое он слышал раньше у себя в голове. Оно влилось в звуковую дорожку на долю секунды и тут же исчезло, будто его и не было.

Саша резко открыл глаза и наклонился к приемнику. Пальцы сами потянулись к ручке настройки. Он повернул ее на миллиметр вправо, потом влево.

Нет, ничего.

Только чистое, ровное вещание. Спектакль продолжался. Герой что‐то кричал, убегая от погони.

Саша убрал пальцы от ручки и выдохнул.

Показалось. Конечно, показалось. Это все нервы – посттравматический синдром, как сказал бы новый врач в поликлинике, куда его теперь регулярно водила мама.

Он выключил приемник, погасил настольную лампу и лег на кровать, глядя в потолок. Время уже было позднее, но спать почему‐то не хотелось.

Тем временем глубоко под землей, в заброшенном коридоре подземного комплекса, царила тишина.

На бетонном полу, рядом с лужей талой воды и технических жидкостей, была еще одна лужа – из густой, абсолютно черной субстанции, не отражающей свет. Медленно, почти лениво, она перетекала в самый низ коридора. Достигнув трещины в фундаменте, она на мгновение замерла, булькнула и просочилась внутрь, капля за каплей уходя в землю под бетонными плитами.

Висевшая на потолке лампочка вспыхнула ярким, неестественным светом, выхватывая из темноты длинный коридор, и тут же погасла опять.

Тишина снова стала абсолютной.