— Понимаю.

— Мой друг в опасности?

Глаза доктора Кенджи за стеклами очков светятся страхом:

— Ты хоть представляешь, с какими людьми он связался? «Загадочные» и «возможно плохие» может относиться к чему угодно.

Я пожимаю плечами:

— Честно говоря, я не знаю большего.

— Без подробностей я не могу сказать наверняка. Возможно, твой друг работает с ними добровольно. Или они держат его на крючке, и у него нет выбора.

Если так, стоит ли мне вмешиваться? А что если я сделаю Финну только хуже, сунув нос не в своё дело? А если ему нужна помощь?

— Джей. — Рука доктора Кенджи накрывает мою. Я смотрю на него. — Моя интуиция подсказывает, что это очень опасная ситуация. Я не думаю, что тебе стоит вмешиваться. Помни, ты не такая, как другие подростки. Любое волнение, любой выброс адреналина, любая стрессовая ситуация могут перегрузить твое сердце.

— Я не волнуюсь, доктор Кенджи. — Мой взгляд падает на ящик с таблетками.

— Тебе следует волноваться, — говорит доктор Кенджи с нажимом.

Челюсть отвисает. Доктор Кенджи никогда не говорил со мной в таком тоне. Он отводит взгляд к карте в своих руках:

— Я сообщу результаты анализов, когда они будут готовы.

Мурашки пробегают по коже, когда я наблюдаю, как он уходит. Подозрениие прорастает во мне. Мне нужно сделать перерыв от Финна, от поиска жен «Королей» и присмотреться к самому доктору Кенджи. Он самый близкий мне человек в этой больнице, и я всегда уважала его частную жизнь. Но иногда держать друзей близко означает держать их секреты еще ближе.

Глава тридцать седьмая

ФИНН

Мой телефонный разговор с Джей прерывается стуком в дверь. Я резко заканчиваю звонок и кричу:

— Хаято?

Вчера вечером Хаято и Рен привезли меня в поместье Куросаки и проводили в эту комнату. Сказали ждать звонка отца. Поначалу я с подозрением косился на огромную кровать, деревянный стол и складную перегородку, но к ночи глаза начали слипаться. Решив, что Куросаки может прикончить меня в моей собственной постели так же легко, как здесь, я позволил себе короткий часовой сон.

Когда я проснулся, Куросаки всё еще не позвал меня, но Рен и Хаято дежурили прямо за дверью. Они спросили, нужно ли мне что-нибудь, и я дал Рену поручение, чтобы занять их, пока Джей не проснулась, планируя воспользоваться их отсутствием, чтобы сбежать. Но, судя по тому, как Хаято следовал за мной в ванную и в беседку, я понял, что не могу покинуть территорию, пока мы с Куросаки не поговорим. Начинаю подозревать, что мои новые «защитники» — это по совместительству и мои тюремщики.

Стук повторяется.

Неужели Куросаки наконец соизволил явиться?

Не зная, с чем предстоит столкнуться, я открываю дверь и вижу невысокую коренастую женщину. Она вваливается в просторную комнату, неся в руках охапку одежды.

— Вам чем-то помочь? — я вскидываю бровь.

Она сует мне вещи и что-то быстро говорит по-японски.

— Я не понимаю, — качаю головой.

Она указывает на одежду, потом на меня, жестикулируя, чтобы я снял рубашку.

— Нет, спасибо, я в порядке.

Она сужает глаза. Её жесты становятся настойчивее, она тянет себя за воротник, активно хлопая по нему, а затем снова тычет в меня.

— Я… — говорю я медленно, скрестив руки на груди буквой «х», — не нуждаюсь в этом.

Когда разберусь с Куросаки, я приму душ дома. Женщина повышает голос, её руки ходят ходуном. Мы не говорим на одном языке, но я прекрасно понимаю, когда меня отчитывают. Мартина раньше так же срывалась на нас, когда мы портили её свежевымытые полы, вваливаясь в дом в грязных ботинках.

Я поднимаю руки:

— Ладно, ладно. Переоденусь.

Она кивает, кладет сверток на кровать и жестом приглашает следовать за ней. Я наблюдаю, как она отодвигает складную деревянную дверь, открывая вид на ванную комнату. Ванна на подиуме на удивление большая, словно её покупали с расчетом на человека моих габаритов. Она гордо оглядывается через плечо, приподняв бровь, словно спрашивая: «Ну что, нравится?»

Я коротко киваю. Предпочитаю душ ваннам, но не собираюсь хамить пожилой женщине. Она разворачивает из одежды какой-то мешочек. Наполняет ванну водой, бросает туда этот мешочек, похлопывает себя по плечам и показывает большой палец.

— Это… полезно для меня? — пытаюсь угадать я.

Она кивает, хотя у меня чувство, что она не поняла ни слова. Когда ванна наполняется, она проверяет температуру рукой и манит меня. Пока я нерешительно приближаюсь, эта «женщина-торнадо» отступает и задергивает перегородку.

Я стою, ожидая, что дверь сейчас закроется, но этого не происходит. Когда тишина затягивается, женщина стучит рукой по перегородке и выкрикивает что-то по-японски. Похоже, она не уйдет, пока я не разденусь.

Я смотрю на теплую воду. К черту всё. Пожалуй, рискну.

Сбрасываю одежду и швыряю её поверх перегородки. Как только вещи оказываются там, они соскальзывают вниз. Когда я остаюсь совсем голым, женщина снова что-то говорит.

— Ага, спасибо, — бормочу я в замешательстве.

Её шаги бесшумно удаляются, и дверь с грохотом захлопывается. На цыпочках я опускаю палец в воду. Может, она отравлена? Жду жжения или покалывания, но это обычная ванна. Осторожно погружаюсь целиком. Температура идеальная, и я удивлен, как хорошо становится телу. Откидываю голову на бортик, чувствуя, как узлы напряжения в шее и плечах развязываются.

Не так уж плохо.

Мысли блуждают, пока тишина окутывает меня, а воздух наполняется травяным ароматом. Братья не выходят из головы. Надо написать Датчу и Зейну, что со мной всё хорошо — вчера мы закончили разговор не на самой лучшей ноте. А Сол? В этом хаосе, кто знает, что у него на уме? Надо убедить его вернуться к психотерапевту, прежде чем его страсть к огню сожжет нас всех вместе с ним.

Сенсей. Может, стоит повременить с визитами в дом престарелых. Джарод Кросс ждал меня там. Значит, он знает о моем учителе боевых искусств. Нельзя рисковать — я не допущу, чтобы Сенсей оказался втянут в эту грязь.

Я погружаюсь глубже в воду, на губах играет довольная улыбка. Солнечный свет просачивается через окно, проходя сквозь перегородку. Золотистый оттенок напоминает мне о светлых волосах Джей.

Губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Я ожидал от неё какой-то реакции, но она прозвучала такой взбешенной из-за отобранных конфет. Похоже, она решила покончить с игрой в «милую девочку». И знаете, мне нравится эта дерзкая версия её самой.

Снова стук в дверь. Думая, что это горничная, кричу:

— Входите!

Тяжелые шаги сотрясают пол, и я мгновенно напрягаюсь. Это не шаги пятифутовой японской женщины весом в пятьдесят килограмм.

Руки взмывают из воды, я рывком поднимаюсь.

— Не знал, что ты еще купаешься, — голос Куросаки прорезает перегородку, словно стрела.

Хватаю полотенце с крючка и оборачиваюсь.

— Не торопись из-за меня, — добавляет он.

Я выскакиваю из ванны так быстро, что вода переливается через края. В панике натягиваю одежду, которую оставила та женщина. Одно дело — быть застигнутым врасплох, но быть при этом голым — это двойной удар.

Тело всё еще влажное, но мне плевать. Натягиваю длинную, похожую на тунику рубашку, широкие штаны и всовываю ноги в домашние тапочки, которые предложил Рен, прежде чем я вошел в эту огромную виллу в японском стиле.

Куросаки ждет у окна с видом на восток. Там сад, который, как говорил Рен, должен был быть сакурой, но деревья не прижились в этой почве и никогда не цветут. Сейчас сакура похожа на скрюченные, призрачные стволы, тянущиеся к небу, молящие избавить их от мучений.

Куросаки оборачивается. Его лицо — неизменная маска безмятежности.

— Хорошо спалось?

Темное, неприятное чувство впивается в грудь. Каждая встреча с Куросаки редко заканчивается как типичный момент «отец и сын».

— Нормально, — сплевываю я. Почему он притворяется таким любезным? Чего он хочет?

Глаза Куросаки скользят по мне:

— Эта одежда тебе идет.

Я смотрю вниз и осознаю, что одет почти так же, как он. Сжимаю губы от недовольства и дергаю за рукав, размышляя, можно ли заставить женщину вернуть мои старые вещи. Его проницательный взгляд следит за движением.

— Тебе нужно, чтобы Кенджи посмотрел рану на руке?

— Нет, — я прикрываю рукав рукой. Марлевая повязка, которую наложила Джей, давно отвалилась, и я сам обрабатывал рану.

Взгляд Куросаки падает на ванну:

— Я попросил Юки приготовить тоник из листьев полыни и периллы. Он поможет восстановлению. Я велю ей собрать тебе достаточно мешочков с собой.

Он хочет «спасибо»? Все эти травмы — из-за него. Я всё еще восстанавливаюсь после того, как его лейтенанты избили меня до полусмерти, и именно его человек порезал мне руку ножом во время спарринга.

— Пойдем, — Куросаки закладывает руки за спину. — Прогуляемся.

Я следую за ним, чувствуя, как сжимается сердце. Рядом с ним я всегда на канате: один неверный шаг — и летишь в пропасть. Но у меня нет выбора, кроме как идти вперед, всё время чувствуя нож в спине, ожидая неминуемого падения или удара.

Хаято стоит у двери и кланяется, когда Куросаки проходит мимо. Мы заворачиваем за угол, в коридоре полно людей. Все они приветствуют Куросаки так же.

Он бросает взгляд на мое лицо:

— Ты выглядишь расстроенным. Тебе это не нравится? — он кивает на одного из кланяющихся лейтенантов. — Проявление уважения?

Уважение или страх? Я отворачиваюсь, не отвечая.

Куросаки выводит меня через парадную дверь во двор с аккуратно подстриженным газоном. Мощеные дорожки ведут к разным частям поместья: кухня слева, тренировочный зал прямо, еще несколько зданий, которых я не видел.

— Западные люди верят, что цель жизни — сделать себя счастливым. Индивидуальность на первом месте, — он издает низкий звук в горле и щурится на солнце. — Здесь мы верим: когда счастливы все, счастлив и каждый.

Снова молчу. Брови Куросаки сдвигаются, на лбу пролегает складка:

— Говори. Я хочу услышать твои мысли.

Только дурак принял бы это за просьбу. Во мне всё зудит от желания сражаться, даже если мой единственный бунт — это молчание. Но чем быстрее я покончу с этим, тем быстрее вернусь домой.

— Я не собираюсь высмеивать вашу культуру так, как вы высмеиваете мою. Привыкну к вашим поклонам.

Он усмехается:

— Твоей культуре? Американцам, кроме гордости, и похвастаться нечем.

Я хмурюсь. Он продолжает идти с той же насмешливой ухмылкой.

— Поклоны — это не только культура. Как лидер, я служу им, а они служат мне. Мы — слуги друг друга.

— Тогда почему кланяются только они? — замечаю я.

— Быть лидером — значит нести тяжелое бремя, — он смотрит на горизонт. — Им поручено задание — внести вклад в миссию. В обмен я обязан защищать, обеспечивать и обогащать жизнь каждого из них. Они служат один к одному. Я служу один ко многим. Это и есть обмен.

Мы проходим мимо одного из искривленных деревьев сакуры. Он останавливается под ним:

— Я долго ждал, когда ты придешь ко мне. Есть ли что-то, что ты хотел бы узнать о своем прошлом?

Внутри всё колет. Конечно, у меня есть вопросы.

— Нет, — отвечаю я жестко.

— Даже о своей матери?

Я вздрагиваю. Мы тренируемся уже какое-то время, но он впервые заговорил о ней. Главарь якудза замирает под мертвым деревом и прижимает руку к стволу. Его голос такой мягкий, что приходится податься вперед, чтобы расслышать:

— Твоя мать — та, кто дала тебе имя.

Сердце начинает колотиться.

— Разве ты не спросишь? — дразнит он, подвешивая обещание ответов в воздухе.

Я борюсь. Всеми силами пытаюсь удержаться. Но я так долго искал…

— Как меня зовут?

— Кейджи, — говорит он с улыбкой.

— Кей-джи? — я произношу это так же, как он. На языке звучит неуклюже. Имя не кажется моим. Совсем не я. — Что оно значит?

— «Правитель, действующий по своему усмотрению». — Ветер подхватывает его бороду. — Ты рожден, чтобы править. Она тоже это знала.

Кейджи.

— Знаешь ли ты первый урок, который должен усвоить лидер?

Судя по тренировкам, это умение выжить в ножевом бою без оружия.

— Видение, — он внимательно наблюдает за мной. — Ты должен настолько отчаянно и страстно верить в мир, которого не существует, что сделаешь всё, чтобы создать его, вытащить из небытия в реальность. Лидер может это сделать, — он делает шаг вперед. — И ты можешь.

Я отступаю:

— Мое видение отличается от твоего.

— У нас больше общего, чем ты думаешь.

Он сумасшедший? Я сверлю его взглядом:

— Работа с Джародом Кроссом, «Проект Благодарность» — это твое видение мира?

— Всё, что я делаю, я делаю, чтобы заработать то, что по праву принадлежит мне, — он протягивает руку и шепчет: — Но важнее то, что я делаю это, чтобы восстановить свою семью.

Я отстраняюсь. Куросаки разражается смехом:

— Даже сейчас, после всего, что я сделал для тебя, ты всё еще смотришь на меня как на монстра.

— Ты преступник.

— Я твой отец.

— Ты донор спермы, — рычу я.

Вижу, как его рука летит ко мне. Остаюсь на месте, ожидая жжения от удара. Но он не приходит. Рука Куросаки замирает в дюйме от моей щеки. Его грудь тяжело вздымается, он медленно опускает руку, глядя на мертвое дерево.

— Она не хотела бы, чтобы мы дрались. Не здесь, перед ней.

Дыхание вырывается из груди быстрее, хаос бурлит внутри. Этот человек больше чтит мертвых, чем живых. Я иду в наступление, видя трещину в его броне:

— Моя мать была доброй?

— У неё было доброе сердце.

Я использую нож, который он мне дал, и вонзаю его:

— Ты торговал студентами-стипендиатами с политиками. Была бы она довольна этим?

Его спина напрягается. По крайней мере, у него есть хоть капля стыда, особенно когда дело касается моей матери.

Она была его совестью.

— Твоя мать верила в мое видение.