В моей жизни есть даты, которые я могу назвать наперечёт, даже будучи разбуженным среди ночи. Разумеется, это не день моего рождения и не даты смерти мамы и отца, не Новый год и не национальные праздники, нет!

Есть такие даты, которые оставляют неизгладимый след в памяти, если и не навсегда, то на десятилетия — точно! Положа руку на сердце, скажу, что 31 мая 1970 года для меня — именно такая дата.

…Начало летней экзаменационной сессии на переводческом факультете МГПИИЯ имени Мориса Тореза.

После первого экзамена друг затащил меня в Испанский Клуб, чтобы нашим, ставшим традиционным напитком, — «кофе-с-коньяком» — отметить «пять баллов» в зачётке и смыть грех обмана товарища лектора.

Нет-нет, о друге и о Клубе надо подробнее!

Благодаря им я познакомился с человеком-легендой, а воспоминания об этом до сих пор гонят по моим венам избыточный адреналин и возбуждают сознание.

Мой друг студенческой поры — Рамон Санта-Мария (для друзей — просто Рома), 20-летний москвич испанского розлива — сын бойцов-республиканцев, кто в 1936-м сражались против каудильо Франко и, потерпев поражение, нашли убежище в Москве и стали гражданами СССР.

В 1967-м Рома поступил на переводческий факультет МГПИИЯ, чтобы по окончании его вернуться в Испанию и заняться бизнесом. Об этом он рассказал мне под большим секретом, находясь под действием «сыворотки правды», то есть под парами «кофе-с-коньяком».

Теперь о Клубе. Его конспиративное логово располагалось на 4-м этаже старинного жилого здания по улице Кузнецкий Мост. Судя по всему, место это выбрано не случайно, а для удобства сотрудников Лубянки проводить там явки со своими секретными помощниками из чистокровных представителей испанской диаспоры Москвы — ведь до штаб-квартиры КГБ рукой подать. Похоже, что и этаж был подобран согласно требованиям конспирации: так высоко чужаки ненароком не забредут.

Вход в Клуб строго по пропускам. Впрочем, обладатель пропуска имел право привести с собой одного гостя, как это и случилось со мной 31 мая 1970-го.

Судя по тому, как радушно заулыбался охранник, завидев нас, Рома был завсегдатаем Клуба. Он шепнул охраннику на ухо, и мы чудесным образом стали обладателями бутылки армянского коньяка.

Мы вошли в зал, расположились за столом, что рядом с корытом-жаровней и стали ждать, когда в утопленных в раскалённом песке турках поднимется шапка кофейной гущи и начнёт источать божественный аромат…

…Неожиданно в проёме двери появился человек, которого я принял за Вольфа Мессинга, модного в 1960-е годы экстрасенса. Я дважды был на его психологических сеансах, но наблюдал его издалека.

Теперь же в трёх метрах от меня стоял всё тот же сухопарый человечек с ярко выраженным семитским экстерьером, в той же английской шерсти костюмной тройке, с той же копной седых вьющихся волос, в тех же очках тонкой золотой оправы, сквозь линзы которых меня пронизывал всё тот же взгляд психиатра…

«Стоп! У него на лацкане пиджака Золотая Звезда Героя… Мессинг — Герой Советского Союза?! Бред какой-то. Да и как бы он сюда попал?!»

Не успел я прийти к какому-то правдоподобному заключению, как Рома врезал мне в бок локтем — знак, что я тоже должен сорваться со стула и вытянуться перед незнакомцем по стойке «смирно».

При этом Рома с пафосом произнёс: «Buenos dias, comandante!»

И уже по-русски добавил, указывая пальцем на меня::

— Это — мой институтский друг Олег Казаченко!

Пришелец кинжальным взглядом полоснул меня по лицу, и мы сомкнули ладони в крепчайшем рукопожатии.

Взаимные приветствия сменились приглашением присесть к нашему столу, чтобы отметить успешную сдачу экзамена по русской литературе.

Всё это Рома протараторил в пулемётном темпе по-испански, я же кивал головой и улыбался, делая вид, что разделяю его восторг.

Пришелец заговорщицки подмигнул мне, улыбнулся и, указав пальцем на Золотую Звезду, сказал по-русски, что у него более весомый повод для праздника.

Жестом фокусника он открыл свой атташе-кейс, вынул бутылку отборного коньяка «Метакса» и присел к нашему столу.

В том же аллегро-фортиссимо темпе он достал из внутреннего кармана пиджака ламинированную газетную вырезку и, в упор глядя мне в зрачки, на чистейшем русском языке процитировал текст:

«Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 мая 1960 года за выполнение специального задания и проявленные при этом героизм и мужество Лопесу Рамону Ивановичу присвоено звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда».

…Бесшумно появившийся пожилой испанец из администрации Клуба молча расставил на столе бокалы, откупорил «Метаксу» и исчез бесшумной тенью.

Лопес расплескал коньяк по бокалам и, подняв свой, сказал по-русски:

— За Героев Советского Союза!

Пригубив, он отставил в сторону бокал и взялся за меня. О, это было нечто!

Вопросам не было конца. Лопеса интересовало всё: кто и откуда мои родители? Коммунисты ли они? Что они делали во время Великой Отечественной войны? Чем они занимаются сейчас? С какой целью я учусь в Тореза и прочая, прочая, прочая…

Вопросы и ответы по команде Лопеса перемежались наполнением бокалов и его тостами, сказанными то по-русски, то по-испански…

* * *

— Ну, как тебе мой тёзка? — спросил Рома, когда Лопес отлучился в туалет.

— Дотошный мужик этот Лопес, замучил вопросами… А я, могу я задать ему пару вопросов?

— О чём?

— Ну, хотя бы о том, почему он загримирован под Вольфа Мессинга? Ведь я вначале принял его за экстрасенса…

— Какой к чёрту Мессинг?! — заорал Рома, но спохватился и вполголоса добавил:

— Он — Рамон Меркадер, ликвидатор Троцкого! Да-да, Хайме Рамон Меркадер дель Рио, собственной персоной!

— Не шути так, Рома!

— Какие к чёрту шутки, старик! А вообще, Олег, скажу тебе откровенно: ты ему понравился с первого взгляда… Я никогда не видел, чтобы он незнакомому человеку зачитывал Указ о своём награждении… Можешь мне верить, ведь именно здесь и именно 31 мая он каждый год отмечает присвоение Героя…

— Спасибо, Рома, ты — настоящий друг! Теперь понятно, что он имел в виду, когда сказал: «у меня более весомый повод для праздника»…

Ведь сегодня 31 мая, значит, Героя ему присвоили ровно 10 лет назад, а это уже юбилей… Интересно, а 20 августа — день, когда он ледорубом грохнул Троцкого, — он тоже отмечает как свой праздник?

— Тебе бы всё опошлить, старик! — Рома ударил кулаком по столу. — Знал бы ты, что ему пришлось вынести в мексиканских застенках, не ёрничал бы… Все 20 лет в тюрьме его нещадно избивали. Такое не всякий выдержит!

— Прости, Рома, я не хотел его обидеть! Но почему он живёт под чужой фамилией?

— Старик, перефразируя слова нашего горячо любимого Леонида Ильича: «Экономика должна быть экономной», Меркадер, отвечая на твой вопрос, наверняка сказал бы: «Конспирация должна быть конспиративной». Впрочем, ты сам задай ему этот вопрос!

— Так я же подставлю тебя!

— Чем? Своей осведомлённостью, что он — не Лопес, а Меркадер? Так это — секрет Полишинеля… Все испанцы, живущие в Москве, знают, что под фамилией «Лопес» скрывается Меркадер. Да и на Западе об этом известно…

Это только в Союзе — тьфу! — людям головы морочат, что какой-то там Лопес убил Троцкого!.. Так, молчим — Меркадер на подходе!

Мы разом опустили взгляды в свои бокалы, молча переваривая ситуацию.

— Что притихли, как нашкодившие первоклашки? — по-испански произнёс Меркадер и, обращаясь ко мне, уже по-русски спросил:

— Ну что, Олег, наш друг Рамон уже просветил тебя на мой счёт? Если есть вопросы — отвечу на любой!

Сказать по правде, тон Меркадера сбил меня с толку, но я вспомнил, что тот, кто не рискует, шампанское не пьёт, и ринулся в атаку:

— Скажите, команданте, почему вы употребили ледоруб, а не пистолет или нож?

— У меня был и пистолет, и нож… Но нужно было сделать всё мгновенно и бесшумно, ведь в ЕГО ранчо, как в муравейнике муравьёв, был целый легион охранников. И если бы я выстрелил, меня бы сразу схватили. Я же намерен был уйти по-английски, не раскланиваясь… А ледоруб — орудие не только бесшумное, но и надёжное. Удар ледорубом по голове — верная смерть…

Но так уж случилось — либо у меня в последний миг рука дрогнула, либо у жертвы череп был крепче общечеловеческого… Но дело даже не в этом…

— А в чём?! — в один голос вскрикнули мы с Ромой, навалившись грудью на стол.

Меркадер, вмиг посуровев, вынул из нагрудного кармана пиджака сигару и впервые за время наших посиделок закурил.

— Дело в том, что ОН так истошно завопил, что эхо того вопля целых 10 лет будило меня по ночам… Ни один актёр, ни один вокал не в состоянии воспроизвести этот вопль — так орут только те, кто заглянул смерти в её пустые глазницы…

Ну а на вопль сбежалась охрана… Остальное вы знаете. Не знаете вы о другом. Впрочем, даже мало кто из моих друзей знает, что ОН едва не затащил меня с собой на тот свет…

— Каким образом?! — разом закричали мы с Ромой.

— ОН впился мне в руку зубами, да так, что охрана с трудом оторвала его голову от моей руки. Боль была адская, казалось, он всадил мне в руку все 32 зуба! Но и это ещё не всё…

В тюрьме из-за укуса началось воспаление, которое грозило перейти в гангрену. Спасибо моим русским друзьям, они сумели приобрести только что изобретённый пенициллин и передали его в тюрьму. Спасли мне и руку, и жизнь!

Меркадер загасил сигару, снял пиджак и оголил правую руку. Мы с Ромой подались вперёд.

В поросшем густыми чёрными волосами предплечье, чуть выше кисти, явственно проглядывали мелкие белые пятнышки…

— Вот, мои дорогие, это — отметины ядовитого укуса Троцкого… А моя рука — это карающая десница Революции, ликвидировавшая врага… И я этим горд и счастлив!

Меркадер встал из-за стола, установил бокал на уровне глаз и со словами «Сamarados, no passaran!» залпом осушил его.

…Много лет спустя, став офицером контрразведки КГБ, я узнал, кто и как организовал ликвидацию Троцкого.