Двухэтажный обшарпанный дом, видно, давно ждал сноса: подъезд был без двери, а многие окна – без стекол. Дверь нужной квартиры я узнал по надписи мелом: «Милка – спидоноска». Там было написано еще несколько матерных слов и нарисован фаллос. Я толкнул дверь ногой: она распахнулась с почти человеческим стоном.

Пригибаясь, внес Милу в прихожую, затем в темную комнату и положил ее на пол. Пошарив рукой по стене, нажал выключатель. Под потолком зажглась лампочка.

– Ишь ты, – зажмурился я, говоря сам с собой. – Электричество даже имеется… А грязи-то, мать моя родная!

Весь пол был забросан пивными жестянками, тряпками, битым стеклом.

– Вот так притон! – озирался я. – На свалке и то было чище…

Мила лежала скрючившись. Космы волос перемешаны были с землей и запачканы рвотными массами. Про одежду и не говорю: любой свалочный житель казался бы щеголем рядом с этой девчонкой.

– Хороша, нечего сказать, – вздохнул я, оглядев свою пациентку. – Что ж, придется устраивать санобработку…

Осмотрев жилье Милы, я остался в целом доволен. Была здесь и ванна, и туалет, а на гвозде висел даже пластмассовый тазик. Не всегда, видно, здесь был такой беспорядок. Унитаз, правда, оказался без сливного бачка – но сливать можно было и тазиком. А грязью да мусором меня после свалки удивить было трудно.

– Ну а как у нас с водоснабжением? – спрашивал я самого же себя, вертя краны. – Из холодного вроде течет… А как из горячего?

Удивительно, но текло и из этого крана. Захотелось сейчас же помыться: аж зачесалось все тело. Но сначала надо было вымыть девчонку.

На полу валялся брусок хозяйственного мыла. Все его грани были остры, и оттиск слов «мыло хозяйственное» выделялся отчетливо: сразу видно, что этим предметом здесь пользовались нечасто.

Пока набиралась вода, надо было раздеть и перенести в ванную Милу. Она лежала по-прежнему скрючившись и на попытки ее разогнуть отвечала невнятным мычанием. Пришлось повозиться, пока я стащил с нее драные джинсы и свитер – одетые, как оказалось, на голое тело.

На худую и грязную Милу было больно смотреть. Позвонки, лопатки и ребра так проступали сквозь смуглую кожу, что по этой девчонке можно было изучать анатомию. Бедра и таз были, впрочем, довольно широкими, грудь – не такой уж и маленькой при такой худобе. А в лице Милы явно было что-то восточное: широкие скулы, немного приплюснутый нос, косой разрез глаз. Но в целом азиатские эти черты создавали весьма миловидную внешность.

– Да ты у нас симпатяга, – бормотал я, поднимая ее. – К такой бы мордашке еще хоть немного мозгов…

Я опустил Милу в горячую ванну. Хорошо, что успел придержать ее голову – иначе она б нахлебалась воды. Ее взгляд оставался бессмысленным, мутным.

Когда я намыливал голову, Мила морщилась, по-щенячьи скулила и отталкивала мою руку: видно, мыльная пена щипала глаза.

– Терпи, чукча! – прикрикивал я на нее.

Пена вспухала на голове, на плечах Милы ноздреватыми шапками, опадала шипящими клочьями в воду, и мне казалось, из пены, из горячей воды появляется новая девушка, чистая и молодая, а вовсе не та замухрышка, которую подобрал я в овраге. Ну сколько ей было? Лет двадцать, не больше. «Такой жить да жить, – думал я, натирая девчонке живот и колени. – А она уже заработала СПИД – если верить, конечно, цыганке…»

– Ну что, может, хватит? – сказал я наконец. – А то я, подруга, и сам с тобой вымок до нитки.

Смыв последнюю пену, стал искать, чем бы вытереть Милу. Наконец отыскал в куче тряпок пикейное драное одеяло и набросил его на девчонку. Затем осторожно, стараясь не стукнуть о дверной косяк, вынес ее из ванной в прохладную комнату. Девушка сильно закашлялась. Кашель бил ее и тогда, когда я положил ее на тахту, укрыл ветхим стеганым одеялом – пожелтевшая вата торчала из дыр – и тогда, когда погасил свет. Низкая спелая дыня луны висела напротив окна. Восковой лунный свет, падавший на скуластое лицо девушки, словно бы успокаивал кашель. Дождавшись, пока Мила задышит ровно, я опять пошел в ванную: теперь, наконец, можно было помыться и мне.