В ту ночь Вере снился Дима. Не фантом, не тусклая тень памяти — просто он. Во сне Дима вышел из кухни их квартиры с полотенцем на плече, растрёпанный, в своей любимой серой рубашке с чуть растянутыми локтями, и улыбнулся ей знакомой улыбкой:

— Ты где ходишь, Вер? — спросил он негромко, как в те утренние минуты, когда ещё не успели проснуться заботы. — Я уж думал, не приедешь.

Вера стояла в дверях, чувствуя, как холодная вода стекает по рукавам, собирается в манжетах и тяжёлыми каплями падает на порог. Мокрая ткань липла к телу, обвивала его, будто напоминая: она всё ещё здесь. В этом ощущении была странная, гнетущая чуждость — как если бы Вера вернулась не домой.

— Я... Не знаю, — выдохнула она, но Дима уже целовал её в висок, бегло, почти рассеянно, по-хозяйски, как делают те, кто давно живёт вместе и не нуждается в громких словах и широких жестах.

Из кухни тянуло теплом — тем, что сразу пробирается под кожу и снимает с плеч хотя бы часть накопившейся за день тяжести. В нём смешивались запах хлеба, только что вынутого из формы, и молока, которое ещё чуть-чуть — и убежит через край кастрюли. Этот запах был домашним, надёжным, и обещал: за этой дверью ничего плохого не случится.

У порога, будто сторож на своём посту, сидел Шерлок — статный, собранный, с хвостом, аккуратно обёрнутым вокруг лап. Он не мурлыкал, не тёрся о ноги, не тянулся носом к ладони — лишь смотрел. Но не на Веру — его чуть настороженный взгляд был устремлён в глубину коридора, туда, где темнота казалась плотнее, чем должна быть.

Дима прошёл в комнату, сел на край дивана и взял пульт с подлокотника. Пластик тихо щёлкнул в его пальцах, экран вспыхнул белым, на секунду ослепив полумрак и выхватив из него беспорядок на столике, смятую подушку, отражение в чёрном стекле шкафа. Дима откинулся назад, не меняя выражения лица, и переключил канал:

— Ты ведь дома теперь, — сказал Дима почти шёпотом. — Тут всё будет по-другому.

Она не спрашивала, как он. Он не спрашивал, что с ней. Никаких объяснений, слов, упрёков — как будто так и надо. Они просто были вместе — без прошлого, без тягостных воспоминаний — только с ощущением невыразимой правды, в которой хотелось остаться навсегда. Всё было правильно.

Свет пробился сквозь сон, вспоров тонкую ткань забытья. Когда Вера открыла глаза, ей показалось, что где-то за стеной щёлкнул пульт. Что воздух всё ещё хранит в себе запах хлебной корки. Что он, Дима, и впрямь где-то рядом — просто за углом, в другой комнате. Что всё это было наяву.

Но мгновение — и всё это рассыпалось. Осталась только чужая комната, занавески, впитавшие в себя сырость и пыль, и тусклый свет, в котором пока не было домашнего тепла. Ни телевизора, ни пульта, ни хлебопечки. Только простыни, наспех наброшенные чьими-то руками на мебель, чужие вещи в шкафах, её неразобранные сумки у дверей и настойчивое ощущение пустоты.

Вера хотела подумать о Диме, но не смогла. Мысли, уже готовые подняться, натолкнулись на невидимую преграду и осели обратно, тяжёлыми комьями уходя в глубину, туда, откуда их невозможно было достать без боли. Точно кто-то внутри тихо, но твёрдо сказал ей: не время, не место, не сейчас.

Она медленно села и опустила босые ноги на пол. Его доски сразу откликнулись протяжным скрипом. Шерлок, до этого неподвижно следивший за её движением с подоконника, бесшумно спрыгнул на пол и лениво потянулся, выгнув спину, выставляя передние лапы так далеко, будто хотел дотронуться до чего-то в дальнем углу комнаты.

— Сегодня пятница, — подумалось Вере. — Вещий сон, значит.

Село уже просыпалось. Где-то совсем рядом мычала корова, недалеко залаяла собака. Раздавались голоса — тихие, размеренные. Слов было не разобрать, да и трудно было представить, о чём говорят в такой ранний час.

Вере вдруг захотелось сделать что-то руками. У неё давно не было этого чувства — тянуться, двигаться, быть полезной самой себе. Прилив сил пришёл неожиданно, как будто был прислан кем-то извне. Она принялась разбирать вещи: свои тут же достала и разложила на кухонном столе, потом — принялась за хозяйские.

Дом внутри был простым, но не без уюта. Сразу за крыльцом начиналось общее пространство: прихожей как таковой не было — дверь открывалась прямо в большую комнату, совмещавшую в себе и кухню, и гостиную, и столовую.

В глубине помещения стояла печь — настоящая, деревенская, рабочая: с топкой и небольшим порталом для готовки. Прямо напротив, вдоль стены, тянулся узкий кухонный гарнитур: старенький холодильник, шкафчики, эмалированная раковина, двухконфорочная плитка. В углу рядом с печкой была деревянная лестница, уходившая вверх, к чердачному лазу. Ближе ко входу, у окна, выходившего во двор, стоял обеденный стол с четырьмя разномастными стульями.

В левой части комнаты располагался старый диван с вытертыми подлокотниками. Рядом — платяной шкаф с открытыми и закрытыми полками, уставленными посудой, книгами и разной мелочью. Среди прочего Вера нашла там большую тетрадь с потрёпанными краями, да пачку писем в желтоватых конвертах — открывать это всё она, конечно, не стала: чужое ведь, личное. Решила отдать Петру, когда увидит его.

Напротив дивана примостился низкий комод, на нём — старый пузатый телевизор с салфеткой сверху, рядом — радиоприёмник, такой, какие обычно хранят «на всякий случай». Из окна у дивана открывался вид на соседний дом — именно туда вчера вечером пошёл Пётр, к своему другу Серёге.

Слева от печки находилась дверь — она вела в крошечную спальню. Комната была настолько маленькой, что кровать занимала почти всё пространство, оставляя лишь проход до шкафа в углу и до окна, выходящего на ту же сторону, что и в общей комнате.

Прямо у входа в дом стоял ещё один небольшой комодик с тяжёлым трёхстворчатым зеркалом наверху. Когда Вера разбирала в ящиках, её взгляд зацепился за странную тень на косяке входной двери. Сначала ей показалось — просто пятно или грязь, но, приглядевшись, Вера поняла: дерево было чуть темнее в одном месте. Сбоку торчал маленький ржавый гвоздь. Второй был выдернут — осталась только дырка.

Наверное, висел мешочек или оберег. Или просто старая вешалка. Вера уже хотела отмахнуться, но почему-то не смогла. У неё возникло непонятное чувство — не тревоги, не страха, а скорее, настойчивого внимания. Почему только один гвоздь остался? Почему рядом — след, как от чего-то обожжённого или закопчённого? Мало было иголки, воткнутой в косяк?

— Не надо себе придумывать, — успокоила себя вслух Вера. — Просто старая дырка в косяке.

Из всех хозяйских вещей Вера оставила пару скатертей и полотенец, столовую утварь, несколько глиняных крынок — уж больно симпатичными они ей показались; да коробку с нитками и иголками — решила, что пригодится. Ну, и книги, конечно — их рука не поднялась выбросить.

На всё ушло не больше пары часов. Когда свои вещи были разложены, покрывала сдёрнуты, чужие письма вложены в найденную тетрадь и оставлены на столе, а свои бумаги убраны на полку рядом с несколькими оставшимися хозяйскими книгами, Вера всухомятку — воды в доме не было — наскоро перекусила привезёнными с собой бутербродами. Дом стал выглядеть жилым. Оставалось только протереть пыль и вымыть полы и окна, но для этого нужна была вода.

Когда Вера вышла на крыльцо, день только начинался, но солнце уже щекотало ресницы, и воздух был тягучим. Она опустилась на порог и привычным движением достала пачку сигарет. Над землёй висело лёгкое марево, чуть подрагивающее над дорогой. Из травы доносился негромкий треск — не сверчки, но что-то похожее, едва слышное.

Вера села на нижнюю ступеньку, щёлкнула зажигалкой — огонёк дрогнул, через мгновение — затрепетал, впиваясь в сигарету. Первый вдох был терпким, почти злым, но через мгновение привычно разлил по груди тепло. Когда едкий дым проник в лёгкие, задышалось легче. Было что-то привычное в этом пагубном, но ежедневном ритуале, который не нарушил даже переезд, странные тени и таинственные иголки в дверных косяках. Может, и правда, от себя не убежишь?

Вера медленно выдохнула, глядя перед собой. Сельская улица вытягивалась в обе стороны — длинная, подобная нитке, на которую нанизали десятки домов. Некоторые из них были ухоженными, с побелёнными рамами, заштопанными заборами и высаженными цветами. Но другие, коих было куда больше — с растрескавшимися стенами и покосившимися крышами, — слепо глядели на Веру разбитыми оконными стёклами.

Чуть дальше, слева, блестел пруд — гладь его лениво переливалась в утреннем свете, качая отражение ясного неба. За домами начинались деревья — ещё не густой лес, но уже и не посадки. И над всем этим был холм. Он возвышался за селом, будто чужой, но укоренившийся символ. На его вершине торчала колокольня — явно старинная, но всё ещё уверенно державшаяся. Солнечные лучи цеплялись за неё, пробегали по камню, скользили по остову — и исчезали.

Вера провела взглядом по домам, по холму, по воде — и вдруг почувствовала, что ей беспокойно, что всё это как-то неприветливо. Хотя нет — пожалуй, просто смотрит на неё с равнодушным терпением, как на временного посетителя, не вписавшегося в давным-давно установленный тут порядок вещей.

За спиной Веры что-то зашуршало, и она оглянулась. Шерлок сидел возле порога и смотрел не на хозяйку, а за её плечо — на соседний участок. Глаза у кота были прищурены, а шерсть — чуть приподнята на загривке.

— Здрасьте, — раздалось из-за ограды.

Вера обернулась. Девушка — на вид чуть младше Веры, стройная, с распущенными волосами и чуть влажной футболкой, прилипавшей к ключицам — стояла метрах в десяти, за забором. На ней были джинсы с низкой посадкой, в которых, казалось, совсем неудобно было бы двигаться по здешним тропам. Незнакомка приветливо помахала рукой и улыбнулась.

— Доброе утро, — кивнула Вера, поднялась на ноги и двинулась в сторону гостьи.

— Вы, верно, Вера? — скороговоркой выпалила та, почти ласково, подходя ближе к ограде. — А я Марина. По соседству тут живу с отцом, — она махнула рукой в сторону дома у пруда, как раз того, где вчера загорелся свет, когда Вера приехала. — Мы с Пелагеей знакомы были.

— Очень приятно, — откликнулась Вера, а потом нахмурилась. — С Пелагеей?

— Ну, с Петькиной матерью, — пояснила Марина, не прекращая улыбаться.

Вера присмотрелась — улыбка у Марины была не натянутая, не дежурная — настоящая. Может, слишком уж широкая в контексте их знакомства, но вовсе не враждебная. Просто... Какая-то небрежная, как у людей, которые говорят с лёгкостью и слушают через раз.

С такого расстояния Вера увидела, что волосы у Марины мокрые. Видимо, её взгляд от собеседницы не укрылся, и соседка пояснила, рассмеявшись:

— Плаваю я по утрам. Жара такая стоит, что вода утром — парное молоко. Захотите — тоже приходите. А можно, кстати, на «ты»? Мы тут так привыкли, по-свойски. Только к старикам на «вы».

Проговорила она это быстро, одним дыханием, будто боялась, что её перебьют. Складывалось впечатление, что всё это она повторяла уже сотню раз, и даже не помнила, где заканчивалась привычка, а где начиналась искренность.

— Можно, конечно, — Вера улыбнулась в ответ.

— Класс! Если чего надо, спрашивай. Село у нас… Самобытное, как нынче говорят. Свои порядки.

— Спасибо. А вода?..

— Колодец вон — за следующим домом. Только не в полдень, ладно? У нас так принято, — Марина выжидающе посмотрела на Веру.

Глаза у неё были странного цвета — то ли серые, то ли болотные, с мутноватым переливом, в котором пряталось что-то, не раскрытое до конца. И взгляд у Марины был долгий, цепкий, в нём не было явного вызова, но и тепла — тоже.

— А что случается в полдень? — машинально уточнила Вера.

— Ничего. Просто не принято, — ответила Марина, и тут же, словно для отвода глаз, хихикнула. — Если приснился кто — не рассказывай. А то не сбудется ещё.

Спустя ещё минуту ни к чему не обязывающего разговора Марина повернулась и пошла прочь. Шла она ровно, без лишних движений, без спешки, без оглядки, словно всё, что оставалось позади, потеряло к ней всякое отношение. Вера проводила её взглядом, невольно отмечая, что в этих шагах есть странная лёгкость — казалось, ступни Марины едва касаются земли.

Вера вернулась к своему крыльцу. Шерлок, провожая Марину взглядом, зарычал — тихо, почти на выдохе. Потом коротко фыркнул, с раздражением дёрнул хвостом и, оттолкнувшись задними лапами, побежал в дом. Ничего, впрочем, удивительного в этом не было — он вообще людей не любил. Почти всех. Были редкие исключения, но их он выбирал сам — и, как правило, сразу и навсегда.

Когда Дима первый раз пришёл к ней домой, Вера принялась объяснять, мол, кот нелюдимый, не обижайся, что гладить не разрешит. Он сейчас вообще под диван залезет и не выйдет, пока ты тут. А когда она вернулась из кухни с чашками — Шерлок уже сидел у Димы на коленях и мурлыкал, жмурясь от удовольствия.

— Сам пришёл, прикинь? — довольно улыбался Дима, почёсывая кота за ухом.

— Предатель, — с трудом сдерживая удивление, отозвалась тогда Вера.

Вот и было у Шерлока всего два важных человека — она и Дима. Две тихих, непререкаемых любви. А остальные — так, пришельцы незваные.

Колодец оказался не сразу за следующим домом, как говорила Марина, а чуть в стороне, за заросшей тропинкой. Возле него стояло ведро: проржавевшее, с облупившейся ручкой, но целое.

Вера взялась за цепь. Руки обожгло — металл был холодный и чуть липкий. Когда-то в детстве она видела, как набирают воду из колодца настоящие деревенские жители. Они не спускают ведро медленно, крутя лебёдку, а поворачивают рычаг ровно один раз, чтобы ведро полетело вниз под тяжестью собственного веса, и одной рукой придерживают перекладину, с которой, с громыханием разматываясь, слетает цепь, давая ведру добраться до глади воды.

Так она и сделала. Получилось, конечно, паршиво — ладонь неприятно натёрло поверхностью крутящейся деревяшки, да и с первого раза отправить ведро в свободный полёт не вышло. Впрочем, ожидаемо. Вера всегда была белоручкой — бабушка так говорила, да и сама Вера в этом нисколько не сомневалась. Она была из тех, что скорее закажет уборку и готовую еду, чем будет заниматься домашними делами сама. А в деревне вообще никогда не жила — кроме времён глубокого детства, когда список требований к тебе совсем не длинный: вкусно есть, валяться в тени вишни с книжкой, да и иногда дёргать сорняки на бабушкиных грядках, приподнятых над тропинками, как маленькие гробики.

Но с горем пополам ведро, наполненное ледяной водой, всё же показалось из колодца.

— Доброе утро, — вдруг раздалось за спиной.

Вера от неожиданности вздрогнула — ведро едва не выскользнуло из рук. Метрах в трёх от неё стояла женщина лет пятидесяти, может, чуть старше — с упрямо сжатыми губами. Сгорбленность её спины выдавала не просто годы, проведённые ею в полях, а целую жизнь, выстроенную вокруг тяжёлой работы.

— Доброе, — выдохнула Вера. — Я тут воду…

— Ага, вижу, — отозвалась женщина и, подойдя к стоящей у колодца скамейке, опустилась на неё. — Ты, стало быть, новенькая?

Говорила она неохотно, словно каждое слово ей давалось с особым усилием, да и весь этот разговор — скорее необходимость, чем её искреннее желание пообщаться. У Веры по привычке поднялась было в груди волна неприязни: очень уж ей резало слух, когда незнакомец без лишних вопросов принимался ей «тыкать». Но она тут же отбросила эту мысль — женщина ей в матери годилась. Да и в первую очередь, конечно, вспомнились Вере слова Марины о том, что здесь все со всеми «по-свойски».

Однако себя она не пересилила и, закончив переливать воду из колодезного ведра в своё, продолжила говорить с женщиной предельно вежливо:

— Да, вчера поздно вечером приехала, — ответила Вера. — Я…

— В Пелагеином доме, ага, — перебила её незнакомка. — Я соседка твоя.

— Вы с Мариной живёте? — логично предположила Вера.

Лицо женщины дрогнуло, и по нему пробежала какая-то рябь, исказившая его черты, не лишённые своеобразной, непритязательной, но бывшей в нём когда-то красоты, что с возрастом сжалась, заветрилась, но всё ещё проглядывалась: в изгибе скул, в плавном очертании губ, в упрямой линии подбородка.

— Ты «выкать» бросай, — отрезала она. — Нет, не с Мариной. С другой стороны. Меня Мартой звать. Тебя?

— Вера, — она почувствовала себя ученицей перед доской, не выучившей урок, уж очень веяло от Марты то ли учительским, то ли командирским духом. — Очень приятно.

— Приятно, — повторила Марта. — Надолго к нам?

— На лето, — откликнулась Вера. — А там — кто знает?

— А работать как же?

— Пока — в отпуске. А потом… Ну, мне для работы не нужно в офис ходить.

Марта покачала головой:

— Модно это нынче. Ладно. Помощь нужна какая?

— Да вроде нет. Вот, колодец только искала, но Марина рассказала, где найти.

— Болтать-то она горазда, — поморщилась Марта.

Соседские склоки — вещь настолько понятная, что никого не удивляет. Разумеется, когда каждый божий день на протяжении многих лет видишь человека, который тебе, строго говоря, совершенно никто, спрос с него выше. Потому что списать его огрехи — существующие и придуманные нами — почти не на что. Неродной он, не свой. А чужое — оно уже само по себе плохое.

— Одна приехала? — продолжила свой опрос Марта.

— Ну, как одна — с котом, — ответила Вера, улыбнувшись.

— Это дело хорошее. И что не одна, и что именно кот. Он к тебе никого не пустит, — она произнесла это так, как будто Вера с собой не пушистое облачко в пять килограммов привезла, а по меньшей мере немецкую овчарку. — Здесь одному — не то пальто. Я потому скотину и держу. И сын со мной.

— Здорово, — Вера наконец решилась присесть рядом с Мартой. — А Вы… Ты тут давно живёшь? Можно пару вопросов про село задать?

Марта подобрала полы юбки, освобождая собеседнице место. Пахло от неё какими-то травами, затхлостью и парным молоком. Всё это смешивалось в странный, тягучий аромат, от которого у Веры в памяти всплыли какие-то смутные, детские картины: бабушкин чулан, сено под крышей сарая, пар молочной кухни.

Марта нахмурилась, но кивнула:

— Задавай.

Вопросы были простые. Сколько в селе людей живёт, есть ли ещё дачники — кроме самой Веры, разумеется, — что вокруг есть интересного. В общем, всё такое, что интересует вновь прибывшего и желающего получить информацию не от хозяев, старающихся продать дом, а от местных, которым ты, собственно, как шёл, так и ехал.

Пока Марта рассказывала, она оживилась и говорила уже не протяжно и лениво, а вполне охотно. Лицо её перестало напоминать неподвижную ледяную маску — в нём появилось тепло, живость, какая-то внутренняя подвижность, будто его черты оттаяли под светом собственных воспоминаний. Слова лились из неё свободно — как сказка, как местная легенда.

Село стояло тут так давно, что и не помнил никто, когда оно появилось. Про это, как Марта сказала, можно было в сельсовете узнать — там архив, — да, может, что в епархиальных бумагах сохранилось. Немногочисленные старики помнили, как родители рассказывали, что в здешних местах было поместье. Не какое-то роскошное — обычное, коих по империи было раскинуто бесчисленное множество.

Но барин здесь, говорят, был добрый. Последний барин. Бывшие до него слились все в какой-то единый ком бессвязной жестокости и издевательства сначала над крепостными, а потом и над свободными крестьянами. Но последний — хороший был. Ему поместье досталось за какие-то там заслуги, когда у предыдущих владельцев за какие-то там грехи отобрали. За что, почему, когда — не у кого уже было спросить.

Хорошо жилось при барине. Только не барин он был — паном его называли. Приехал откуда-то издалека и осел. Жил одиноко, пока не женился. Церковь, что теперь в руинах на холме стояла, он и построил для своей молодой жены, на самом высоком месте в селе — до этого, говорили, аж в двадцати верстах ближайшая была.

Только недолго музыка играла — болела много барыня, и года не прошло — умерла. Похоронил её барин у той же церкви, до сих пор её склеп там один-единственный и стоял, прямо у остова здания, а вокруг расползлись, размножились за прошедший век покосившиеся, а кое-где и исчезнувшие под неумолимым ветром и дождём кресты крестьян.

Барин недолго горевал — смилостивилась над ним судьба, и барыня его с собой на тот свет забрала. Барский дом остался стоять, так как наследников не нашлось, а потом и не до него стало — вскоре грянула революция, война, затем другая, и так и сгнила усадьба на другом конце села, где теперь колыхались ветви подступившего за это время леса.

— Что-то там даже искали при Советах, — заметила Марта. — Копали и под домом, и на холме зачем-то, да ещё в паре мест по селу — так, по мелочи. Только не нашли ничего. И немудрено — столько лет прошло. Уже всё, что могли утащить — утащили.

— А с церковью что случилось? — спросила Вера, глядя на возвышающуюся на холме колокольню.

— Молния шарахнула лет тридцать назад, — быстро откликнулась Марта.

— А что же не восстановили?

— Кто? — Марта рассмеялась, но лучше б этого не делала. Смех у неё был каркающий и надрывистый. — Тогда знаешь, что творилось? Да откуда тебе знать, маленькая ещё была небось. Сгорела — и сгорела. Батюшка наш остался, Николай — и на том спасибо. Вон, видишь, — она указала в сторону холма, — пристроечка у колокольни. Там он и живёт.

— А я думала, в селе обязательно церковь должна быть, — сказала Вера. — Читала где-то, что село от деревни этим и отличается.

— Да отобрали бы давно сие гордое звание, да начхать всем, — буркнула Марта. — Да и нам плевать. Как были селом, так и остались. Не в церкви дело.

До развала Союза в селе были обитаемы домов двести. Сколько народу было — не сосчитать, но много — и дети рождались, и в школу в соседнее село ходили. Но потом — хрясь — и кончилось всё. Кто продал, кто бросил, кто умер. Всё потихоньку в упадок пришло. В какой-то момент вообще пожар был — в десятом году, когда торфяники горели. Перекинулось на какой-то заброшенный дом, потом по сухостою на второй, третий…

— Страху мы тогда натерпелись, конечно, — Марта развела руками. — Но никто, слава Богу, не сгорел. Домов только поубавилось. Мужики потом расчищали завалы, да только не приехал никто из старых владельцев. Чай, до сих пор не знают, что погорельцами стали.

А теперь в селе человек пятьдесят-шестьдесят максимум бывало, а обычно — и тридцати не набиралось. Появлялись иногда дачники, но эти так — приехали, шашлыки пожарили и уехали, даже на ночь не оставались. Да и ночевать негде было — дома столько лет нетопленными стояли, что отсырели и обветшали. Какие-то рушились. Тогда хозяев пытались вызвонить, чтобы приехали и разобрали, а когда не могли — сами разбирали. Пожар научил поменьше огнеопасных материалов близко к телу держать.

— Но всё равно, с каждым годом народу всё меньше и меньше, — заключила Марта. — Никто не рождается, только мрут. Вон, как Пелагея, Царствие ей Небесное. Мы с ней дружили, — Марта мелко перекрестилась, глядя вдаль — на церковь. — Два года уж прошло, а я всё никак не привыкну. Как вчера…

— Два? — неожиданно для самой себя спросила Вера. — Мне сказали, что год.

— Год, как похоронили её, — откликнулась Марта, не глядя на Веру. — А два года назад ушла.

Видимо, Верино молчание затянулось, а потому Марта посмотрела на неё. Её лицо изменилось почти мгновенно — взгляд стал настороженным, губы вновь поджались, и по коже пробежала тень того самого хмурого отчуждения, что было в начале их разговора. Она поняла, что сказала что-то лишнее, не предназначенное для чужих ушей:

— Тебе не сказали, что ли? Вот я… Прости, Вера, ой… Ну, пугать не хотели, понять можно, всякое же бывает…

Веру обдало холодом — тем, что поднимается изнутри, из какой-то глубокой, тёмной жилы, проходящей через всё тело. Это ощущение напомнило ей моменты, когда в детстве она понимала, что взрослые знают что-то страшное, чего ей не скажут.

— Господи, только не говорите… — выдохнула Вера. — Не говори, что она год в доме пролежала, пока её не нашли.

Мысли завертелись, закрутились. Вот почему Пётр тогда даже на порог не ступил — стоял снаружи, будто опасался коснуться хоть чего-то внутри. Вот почему Света с таким старанием расхваливала дом, выискивая всё, что могло бы затмить главное. Вот почему цена показалась почти смешной, слишком заманчивой. И вот оно — самое мерзкое, самое гулкое открытие: они продали ей деревянный дом, в котором год пролежал покойник!

— Господь с тобой, — Марта снова перекрестилась. — Не в доме она была. Ушла.

— Да я поняла, что ушла, но тело-то…

Грубо получилось, неправильно. Словно бестактно наступила на чужую боль — ведь речь шла не о каком-то далёком, безымянном человеке, а о подруге этой женщины, которая уже успела вызвать у Веры лёгкую симпатию. Но та грубости то ли не заметила, то ли не захотела замечать, сгладив угол молчанием, — или, может, ей всё ещё было неловко за свою прежнюю проговорку:

— Да не в доме, не в доме, — замахала руками Марта. — В лес она ушла. Через год нашли.

Веру замутило — не от жары и не от духоты, а от самой мысли. Ещё прелестнее, значит, в этих лесах и сгинуть можно, став частью местных страшилок. «Грибы и ягоды каждый год вёдрами собирают, чем Вам не фитнес», — так ты говорила, Света? Легко ещё так, шутливо, будто рассказала не про место, где шаг в сторону может превратиться в дорогу в один конец.

— Да ты прости только, Бога ради, — запричитала Марта.

Вера поднялась на ноги, и её тело отозвалось тяжестью, но она не обратила внимания, почувствовав, что сидеть дольше нельзя:

— Ты ни при чём, не извиняйся. Просто это многое объясняет, — отозвалась она. — Я пойду. Воду отнести надо. Спасибо.

— Если что-то ещё захочешь узнать — заходи, — проговорила в ответ Марта. — И, забыла сказать, — Вера обернулась к ней. — Тут волков в прошлом месяце видели. Если ночью услышишь колокол — из дома не выходи. А если на улице — в дом забегай. Это батюшка наш, Николай. Старый уже, спит по ночам плохо. Ему оттуда с холма далеко видно — если что заметит, сразу в колокол звонит. Поняла?

— Поняла, — просто ответила Вера, но про себя чертыхнулась.

Волки, бабки в лесу пропадают. Воду в полдень не бери. Что там ещё Пётр говорил? За речку нельзя и в лес? И с баней ещё там что-то. А дальше что? Бандиты по ночам дома вскрывают? Или тут ещё какая-нибудь колдунья местная есть, и ребятишки исчезают каждое полнолуние?

А, может, Марта просто выдумывает? Или не всё знает — может же быть такое? Слухи ведь тут наверняка множатся быстрее, чем грибы после дождя. Кто-то сказал, кто-то додумал, кто-то перепутал. Да и память у людей — вещь коварная. Особенно в таких местах, где годы идут медленно, но странности случаются часто. Со временем всё перемешивается: рассказы, страхи, личные догадки.

И всё же в голосе Марты не было ни спеси, ни желания напугать. Вера пыталась зацепиться за разумное объяснение, но всё было слишком туманным, будто мир вокруг складывался из полуправды и обмолвок, из взглядов, отведённых чуть в сторону, и пауз, затянутых на полуслове. И всё равно — поверить Марте было легче, чем не поверить.

— Надо будет сходить к этому Николаю, — мелькнуло у Веры в голове. — Пусть расскажет, что тут за правила такие странные. И у Петра нужно спросить, почему они с сестрой не стали ей рассказывать про обстоятельства ухода своей матери.

Знала бы — ружьё купила.

И пуль: обычных и серебряных.