Вера осторожно развернула вложение. Письмо пахло сырым картоном и мятой солью, лист оказался плотным, а края его были подточены временем. Местами чернила потекли — от капель дождя или слёз — уже было не разобрать. Где-то буквы слиплись, где-то, напротив, ссохлись и выцвели.

Почерк был резкий, с острыми углами, неуравновешенный. В строках чувствовалась спешка, нервное напряжение, ощущение безвыходности и понимание — времени почти не осталось, второго шанса не будет.

И всё же, когда Вера прочла первые строки — только первые — что-то щёлкнуло у неё внутри. Она прямо-таки услышала знакомый, надтреснутый, но уверенный голос Николая.

«Пелагея,

Ты просила правду — я передаю тебе эту книгу. Мне она давно не даёт ответов, но может ответить тебе. Прочитай, что написано на обложке сзади. На каждый вопрос ты получишь ответ только один раз».

Книгу? Неужели ты самую, «Народные поверья»? У неё же как раз написано на обложке, мол, один вопрос — один ответ.

«С. поняла, что мы близко. Она уже ищет письма. Я окропил это послание, она не вскроет. Твои — сжёг. Сделай то же самое. Не оставляй ни одной буквы.

Согласен с тем, о чём ты догадалась в прошлом письме. С. — ведьма. Я сам видел, как она обращалась в чёрную кошку».

Внутри, где-то под диафрагмой, холодной искрой Веру кольнуло понимание. Та самая кошка, во дворе. Сгорбленная, тихая, тёмная — та, про которую ей говорил и Николай, и Марта. Та самая кошка, которую Вера видела в вечер перед тем, как капкан захлопнулся на ноге проникшей на чердак Соломониды.

Но «она не вскроет?» Может, и правда о письме Соломонида говорила Ярославу: «Надо найти способ, я сама не могу его открыть»?

«Х. — бес, его выдают железные зубы, страх перед грозой и Божьим именем. От себя добавлю: выдаёт его ещё и то, что он очень заинтересован в кладе, бесы их сторожат».

Вера читала и чувствовала, как стоит в тесной комнате со священником и слушает, как он дрожащей рукой выводит:

«Он думал, что клад в склепе панночки, потому и выкрал ключ у А. Ф.. Дети С. и Х. — не их дети, а бесенята, прислуживающие С. Видел, как один из них сдвинул сарай рукой».

Образы врезались в воображение. Вера видела это, не читала. Рука, отодвигающая сарай. Ребёнок — не ребёнок, а только маска. Перед её глазами стоял спрятавшийся от грозы под осиной Харитон, сверкающий своими вставными зубами.

«Ты написала, что Я. — оборотень. Думаю, это так, и думаю, что он прислуживает С. Видел, как она обращала его в волка на границе села, у леса. Мы с тобой помним, что именно с Я. С. приехала в село — он её первый муж. Она заключила сделку с бесом, а первого мужа превратила в оборотня. Вот и всё».

Вот что связывало Ярослава и Соломониду — они бывшие супруги. Ладно, в это можно поверить. Но в остальное…

«Ф. Л. — леший, я с тобой согласен. Откликается на «ау» и свист в лесу, заставляет людей блуждать, пугает, напускает морок. Мы оба знали это с самого начала, просто боялись признать».

Слог был сухой, но между строк читалась дрожь. Не за себя — за тех, кто остался. И ведь действительно — Лукич появился у лавки тогда, когда Вера услышала треск веток и крикнула в пустоту «ау».

«Д. А. и И. Р. — обдериха и банник соответственно. Уже не осталось сомнений».

Дарья Андреевна и Родионович — единственные в селе владельцы бани. Ну, до сегодняшнего дня, который уничтожил эту самую баню в пожаре. Два старичка, в чьей парилке молодой полицейский Романов сошёл с ума, а самой Вере стало дурно.

«Б. — редко выходит. Когда выходит — люди перестают спать. Упырь. Других слов нет».

«Б.» — это кто? Борис, наверное — тот странный мужик с незапоминающимся лицом, что напросился с автолавкой до станции.

«М. — каждый год приходит перед Купалой. С. Г. — выходит вперёд неё, как только сходит с воды лёд. Русалка и водяной? Так и есть».

Перед глазами Веры пронеслись образы тёмной глади, камышей у пруда и плакучей ивы. Марина и Степан Григорьевич — ближайшие соседи. И ведь и Серёга что-то об этом говорил.

«Т., что прислуживает А. Ф. — заложный мертвец. Он закопал панский клад у себя во дворе и с тех пор стережёт его. Не может уйти, так как его пытали перед смертью и убили, когда он не выдал местонахождение клада. Привязан к А. Ф., прислуживает ей после смерти, как при жизни».

Пустой взгляд, слёзы и раболепство на лице Тихона... А он ведь и правда больше походил на слугу, чем на вольного человека. Семенил себе рядом с Александрой, рвался с места по мановению её руки.

«Несчастная А. Ф., я думаю, и есть та, с которой всё началось. Я писал тебе о том, что нашёл в архивах. Думаю, из-за неё это место и тянет их всех».

Значит, Николай считал, что Александра Фёдоровна — и есть панночка? Думал, что это центр. Сердце. Гвоздь, на котором висит это безумие.

Это уже точно притянуто. Ну, да, Александра отличалась от всех местных — но мало ли почему? Не может же она быть той самой молодой женой пана, похороненной у церкви больше века назад. Только совпадение в инициалах — и больше ничего.

«Спроси у книги, как освободить тех, кто остался людьми — или почти. Может, хоть А. Ф. ещё можно отпустить. Когда найдёшь ответ — приходи. На холм. Одна. До темноты.

У нас — время. У них — вечность.

Да поможет тебе Господь,

Николай

26.09.2023»

— Господи… — прошептала Вера.

Слова письма были плеском ледяной воды в лицо. Каждый инициал, каждая догадка — щелчок по мозгу. Всё внутри Веры сопротивлялось, отторгало. Николай писал это в бреду? Или с холодной ясностью? А если всё это — не бред?

Если это правда — тогда Николай, должно быть, охраняет границу. Он не звонит в колокол по старой привычке — он отгоняет их. Он стоит на страже, чтобы они не вышли за пределы, чтобы граница не стёрлась, чтобы хотя бы кто-то был в безопасности. Он звонит, чтобы напомнить — где их место…

Нет. Нет. Стоп.

Эта мысль была слишком гладкой, слишком убедительной — ей было легко увлечься. Она страшна именно тем, как легко в неё поверить. Даже целое село могло заразиться. И здесь, в этом запущенном уголке, все уверовали в то, чего нет.

Но Николай хотя бы себя не записал в нечисть. Это было утешительно. Хоть крошечный остров рациональности в этом бушующем бреду.

Вера смотрела в темноту и понимала: она не боится.

Если бы всё это было правдой — ей следовало бы кричать, дрожать, бежать. Но она чувствовала только странную, жгучую ясность. Всё это — бред. И она не должна здесь быть.

Вера резко скомкала письмо, сунула его в карман кофты и поднялась со ступенек. Лёгкое головокружение — от прилива крови — и выдох, тяжёлый, как перед рывком:

— Всё. Хватит. Надо уезжать.

Ручка скрипнула, поворот двери дался с трудом — та открылась медленно, нехотя, упираясь, будто цепляясь за косяк.

Шерлок сидел посреди комнаты, словно страж. Он не бросился к Вере, не заурчал — просто посмотрел — внимательно, почти по-человечески. И в этом взгляде было что-то слишком серьёзное для кота.

— И ты со мной, — сказала Вера с твёрдостью, шагнув в комнату. — Мы оба уезжаем. Немедленно.

В спальне было темно. Вера щёлкнула выключателем — движение вышло почти машинальное, отточенное годами, и в этом жесте была последняя надежда на нормальность. Лампочка вспыхнула, замерцала нервным, дрожащим светом.

Вера нагнулась, одним решительным рывком выдернула из-под кровати дорожную сумку и, не глядя, швырнула её на матрас. Потом она резко развернулась и почти с яростью рванула дверцу шкафа. Вешалки зазвенели, что-то со стуком упало на пол и перекатилось в угол. Но Вере было плевать. Всё, что имело значение — это собрать вещи. Уехать. Исчезнуть.

Шерлок прыгнул на подоконник. Его янтарные глаза светились настороженно, как два живых угля, и в этом взгляде было нечто большее, чем простое животное внимание.

Вера наклонилась за зарядкой, уже почти дотянулась, её пальцы коснулись прохладного пластика, когда…

— Вер, прекрати, — раздалось за её спиной.

Этот голос был до боли знакомым, с той особенной интонацией, что появляется в семейной жизни после долгих лет — ласковый, но с лёгким упрёком. Она слышала его сотни раз — в кухонной тишине, среди шелеста простыней, сквозь шум дождя и треск телефонной связи. Но он не должен был звучать сейчас. Не здесь. Не так. Она обернулась, медленно, сопротивляясь собственному движению.

В дверях стоял Дима.

Совершенно спокойный, он словно просто заглянул в комнату по привычке, точно всё происходящее было обыденным, не заслуживающим удивления. На его лице было то самое выражение — чуть озабоченное, чуть ласковое, — которое бывает, когда застаёшь близкого человека за какой-то детской глупостью: не страшной, но странной.

Но его ведь не было в доме, когда Вера вошла. Она бы услышала — скрип пола, звук поворачивающейся ручки, тень в проёме, сквозняк — что угодно. Но ничего этого не было — он просто появился, словно не приходил вовсе, а был здесь всегда, растворённый в воздухе, в стенах, в её памяти.

— Это полный дурдом, Дима, — прорычала Вера. Она сгребла одежду в охапку. — В этот дом влезли. Влезли, чтобы забрать письма! Потому что они якобы… Якобы могут разоблачить! Одни бегают от воды, как от серной кислоты! А другая, — она сглотнула, — призналась в убийстве так, будто рассказала, как пирог испекла! Как будто это нормально! Как будто это всё — обычная жизнь!

Вера резко развернулась и всплеснула руками. Пальцы дрожали. На кровати лежали футболки и кофты, ненужные, как и всё здесь. Как и весь этот дом. Как и этот человек в дверях.

— А тебе-то что? — спросил Дима.

Он попытался улыбнуться, но на лице его эта улыбка выглядела натянутой.

Вера молча двинулась вперёд, протискиваясь мимо него в проёме, намеренно не дотрагиваясь, но проходя настолько близко, чтобы уловить его запах — тот самый, привычный, домашний. Но и он теперь казался чужим, неправдоподобным, подделанным.

Шерлок с коротким шорохом юркнул под кровать.

— Если это всё правда, — Вера, не оборачиваясь, высыпала корм из миски кота, делая это с какой-то болезненной педантичностью, — то валить отсюда надо галопом. Со всех ног. Не оглядываясь. А если неправда — а, скорее всего, неправда — значит, они все поверили. Понимаешь? Все до единого. И если даже это всего лишь коллективная иллюзия — то как можно жить рядом с людьми, которые в неё погрузились?

— Вер, ты же ещё в первый день сама говорила, что не веришь во всё это, — сказал Дима почти нежно.

— Да. Я и не верю, — отозвалась Вера раздражённо. И тут же замерла. Вся. До кончиков пальцев. — Погоди. Когда я такое говорила?

Дима пожал плечами. Почти небрежно, почти буднично:

— Ну, помнишь, в первый день ты дома убирала, а потом в спальне читала книгу про поверья? Тогда и сказала.

Вера повернулась к нему. Медленно. Очень медленно.

— Откуда ты это знаешь? — она заговорила тише, но не слабее — наоборот — острее.

— В смысле? Я же с тобой был, — ответил Дима просто. Слишком просто.

Тонкая, почти незаметная нить, державшая последние клочья здравого смысла Веры, щёлкнула, как порванная струна. Всё стало иным.

— Тебя здесь не было, — проговорила Вера, отступая. — Ты приехал утром на следующий день. С автолавкой. Я помню это точно.

Дима не пошевелился. Стоял, как стоял, всё с тем же лицом — спокойным, мягким, знакомым до боли. Таким, с каким он смотрел на неё в прошлом. Тем самым, за которое она когда-то его полюбила — и, возможно, продолжала любить всё это время.

И вот что было странно, ужасающе странно: взгляд его не менялся. Он почти не моргал. Не отводил глаз. Он вообще не менялся — со дня приезда, с момента той самой встречи в этой комнате. Он был статичным. Лишённым времени. Как портрет, нарисованный с натуры и застывший навсегда.

— Значит, ты рассказала, — буркнул Дима недовольно. — Ну и ладно. Неважно.

Он всё ещё стоял в дверном проёме в спальню. И всё ещё был одет в ту же самую рубашку — серую, с мятыми рукавами, с заломами на локтях, чуть перекошенную. Почему Вера не заметила раньше? Почему этот один-единственный, ничем не примечательный предмет одежды вдруг стал символом чего-то гораздо страшнее?

— Дима… — прищурилась Вера. — Скажи… Ты хоть раз переодевался с тех пор, как приехал?

Он удивлённо моргнул — как человек, к которому вдруг обратились на неизвестном языке.

— Чего?

— У тебя только одна рубашка? — Вера чуть склонила голову, глядя на него пристально, не мигая. — Где твои вещи?

Дима замялся. Это было видно — заминка шла не только в словах, но и в теле:

— В кладовке, наверное. Ты же убрала?

— Нет, — Вера качнула головой, и её голос стал твёрже. — Я не убирала. Я помню тот день. Я только пришла от автолавки, с Серёгой и Петром. Ты разбирал продукты, а я вошла в дом. Но твоих вещей не было. Ни сумки, ни пакета. Я бы запомнила.

Дима отвёл взгляд, его веки чуть дрогнули. Он собирался что-то сказать, но, кажется, передумал. А может, просто не знал, как подобрать слова — или не умел.

— Может, в машине остались… — промямлил он.

— В какой машине, Дима? — оборвала его Вера. — Тебя подвезли. На чужой машине. У тебя не было своей.

В ответ — ничего.

И в этой пустоте, ставшей вдруг плотной и вязкой, Вера слышала, как бьётся её сердце. В тишине начала оформляться истина. Наконец-то. Полная, неприглядная, обнажённая.

— Вер, брось, — сказал Дима, делая шаг вперёд. — Мы же мечтали: наш дом, рядом лес, настоящая тишина…

И тут в Вере что-то оборвалось. Броня дала трещину, и через неё наружу начала проступать память. Живая, сильная, неумолимая. Дима уже говорил это — про настоящую тишину.

— Однажды перестанем откладывать жизнь и купим маленький дом. Такой, чтоб лес рядом, — сказал Дима, глядя на дорогу перед собой. — Или вода. Главное — чтобы тихо.

— И чтоб не очень далеко от цивилизации, — возразила Вера.

— Необязательно, — засмеялся он. — Ты привыкнешь. Зато тишина будет настоящая.

Было именно так. Она вспомнила этот момент: они ехали по ночной трассе, фары выхватывали куски дороги, в салоне пахло кофе из термоса и чем-то тёплым. Он держал руль, как всегда — двумя руками, чуть напряжённо. И тогда он сказал именно эти слова.

Она улыбнулась в ответ. Было уютно.

А потом — вспышка. Мигающие огни. Дождь. Её крик. Неработающий телефон.

Затем — холм. Чужие спины. Холодная рука, сжимающая её ладонь.

Вера резко отпрянула. Руки вскинулись, сами собой, к груди, как если бы могли заслонить её от невидимого удара.

Квартира. Ночь. Тетрадный лист, исписанный её почерком, намокал от слёз. В нём были прощальные слова. В нём она отпускала.

Нет. Это были не сны. Не иллюзии. Это всё было. Было на самом деле.

— У нас никогда не было сложного периода, Дима, — выдохнула она. Глаза её были широко раскрыты. — Ты был идеальным мужем. Всегда. Всегда…

Он не пошевелился.

— Вспомнила, значит? — произнёс Дима, и в его интонации мелькнуло что-то незнакомое.

Вера чувствовала, как всё вокруг сжимается. Мир сужался до размеров комнаты, и стены, казалось, начали дышать. Она сделала шаг назад. Потом ещё.

— Я написала в той записке, что отпускаю тебя… — прошептала она, и эти слова вырвались из неё, сами, без участия разума. — Потому что ты…

Умер.

И в ту же секунду его лицо изменилось, словно маска, долго державшаяся на нём, вдруг растаяла под невидимым жаром. Оно потекло, как воск — медленно, ужасающе, неестественно. Глаза поблёкли, как вымытая краска, щёки впали, губы дрогнули, а потом искривились в гримасе, которую ни один живой человек не способен изобразить.

Его плечи обмякли, съехали вниз, кости внутри подломились или вовсе исчезли. Дима начал оседать, и рубашка, казавшаяся Вере когда-то такой домашней, повисла на нём, как на вешалке — пустая и бесформенная.

Под его кожей что-то зашевелилось. Под тонкой, дряблой оболочкой вспухали и шевелились тени, словно в нём кишели насекомые. Руки повисли, как тряпки, и стали удлиняться. Казалось, что их кто-то потянул изнутри, растянул, вывел за пределы человеческого.

И он… Нет, оно — подало голос: чужой, хриплый, щербатый:

— Зря ты вспомнила! — захихикало нечто, и этот хохот был детским и старческим одновременно.

Существо, бывшее Димой, метнулось к ней, но Вера не дала себе времени испугаться. Она не закричала — только дёрнулась, пересекла комнату почти мгновенно, в два больших прыжка, как раненая кошка. Её пальцы нащупали ключи на комоде, выдернули их. Замок скрипнул, дверь отворилась, и Вера выскочила в уже густую ночь, не думая о равновесии, не чувствуя ног. Пальцы сами нажали на кнопку брелока, пикнула машина, моргнула фарами.

Но едва Вера открыла дверь автомобиля и почти влетела внутрь, как снова отпрянула, ударившись плечом. На водительском сиденье, дёргая руль, вращая его с маниакальной одержимостью, сидело оно. Оно — та же самая тварь, что только что была в доме. И оно визжало:

— Ты останешься здесь! Здесь твой дом! Твой! Дом!

Вера тут же развернулась. Мелькнула мысль — дикая, отчаянная: нужно туда, за калитку, где заканчивается территория двора. Не факт, что сработает, но вариантов не было.

Вера бежала, как бегут только загнанные звери — рвано, на пределе, спотыкаясь, врезаясь боком в штакетник. Позади слышались быстрые, мелкие, как у ребёнка, шлёпанья ног по траве.

— Зачем ты вспомнила? Зачем ты вспомнила?! — кричало позади.

Вера вылетела за калитку и резко развернулась, сбивая дыхание. Сердце колотилось уже не в груди — в ушах, в ногах, в пальцах.

Тварь стояла по ту сторону забора и не переступала границу. Казалось, невидимая черта останавливала её.

Теперь Вера могла рассмотреть её. Существо было в половину роста взрослого человека, словно пересушенный карлик. Его волосы были седыми, спутанными, клочьями падали на лицо. А глаза… Были огромные и абсолютно чёрные — как две дырки, выжженные в дереве. Руки — длинные, слишком длинные — тянулись к Вере, как щупальца, дёргая на твари лохмотья.

— Этого не может быть! — воскликнула Вера. — Не может!

«…домовой принимает обличье того, кого ждали. Является в образе ушедшего или умершего, чтобы утешить, удержать, задержать…»

Вера читала это. Ей говорили это. Но она не поверила, отмахнулась, а теперь эти слова звучали, как пророчество. Как ключ.

— Домовой, — прошептала она, глядя на существо.

Если это правда — то что ещё может оказаться правдой?

Она развернулась и побежала. Туда, где жил Серёга. Он знал. Он что-то знал. Пётр ему верил. Он о чём-то пытался её предупредить. Он мог помочь.

— Ты пришла! Ты обжилась! И ты бросишь?! — вопил домовой за спиной. — Я твой дом! Я твою боль забрал!

Вера неслась по дорожке, спотыкаясь, почти не различая под ногами землю, пока не добежала до крыльца Серёгиного дома. Её ладони не чувствовали боли — они лупили в деревянную дверь, как в последнюю надежду, как в щит между ней и безумием.

— Серёга! Серёжа! Серёженька! Это я! — почти взмолилась Вера. — Это Вера! Открой, я тебя умоляю! Серёженька, прошу!

Доски стонали под её ударами, но дом был мёртв, тёмен и неподвижен. Вера забилась сильнее, почти бросаясь телом на створку, словно хотела вжаться в неё, слиться с ней, раствориться в тепле и безопасности, которых не было.

И вдруг — щелчок. Не двери. Где-то рядом.

Вера обернулась. В темноте что-то шевельнулось — на соседнем участке мелькнула тень. Вера затаила дыхание. Секунда — и всё стало тише. Даже её собственное сердце, казалось, остановилось в ожидании.

— Марта? — она сделала шаг с крыльца, вытянув шею вперёд, вглядываясь в силуэт, приближающийся из темноты.

Домовой завизжал — пронзительно, захлёбываясь смехом и ликованием:

— Какая тебе Марта?! Аркаша! Аркаша! Аркаша!

И в полоску света, упавшей из окна Вериного дома, из теней медленно вышла фигура. Сначала просто пятно, затем — очертания рук, плеч, лица. Сын Марты. Аркаша.

Он стоял посреди дороги, прямо, неестественно неподвижно, как изваяние. Его глаза смотрели ей прямо в душу — без злобы, но и без тепла.

— Ты поняла, тётя Вера? — спросил он.

И в тот самый момент, когда он произнёс это, Вера осознала, что он до этого не сказал при ней ни слова. Никогда. Ни разу. Он просто присутствовал. Молчал. Ждал.

— А маме не верила, — продолжил Аркаша. — Мама же говорила — не ходить ночью на улицу.

Он склонил голову вбок, и изгиб его шеи получился слишком резким, слишком острым. Словно он не знал, как человек должен двигаться.

— Маму надо слушать, — добавил он, делая шаг вперёд.

И тогда Вера, больше не сдерживаясь, не анализируя, не думая, что разумно, а что нет, бросилась вбок, почти нырнула через низкий заборчик, царапая кожу на ладонях, ударяясь локтем. Она оказалась на дороге. Дальше — хоть куда, хоть в поле, в лес — только не туда, где он. Не туда, где они.

И когда в голове уже появилась мысль, ужасная и простая, что бежать-то, на самом деле, некуда — нигде нет спасения, нигде нет выхода, — над головой раздалось: глухо. Мощно. Знакомо.

Зазвонил колокол.

Вера, застыв на месте, вцепившись в изгородь, поняла: он зовёт. Он зовёт, потому что она сошла с ума, а он — единственная истина в разрастающемся мраке безумия.

Николай не записал себя в нечисть — не стал называть себя по имени, которого боятся, — а значит, в нём всё ещё теплилось нечто человеческое, хотя бы крохотная, угасающая искра здравого рассудка, что держала его на грани, не позволяя полностью раствориться в той тьме, с которой он, казалось, уже сроднился. Он мог смотреть в бездну и оставаться на краю, пусть с выцветшими глазами и с треснутой душой.

А Вера теперь не могла. Не было больше ни опоры, ни ориентира. Вера не могла отвернуться, не могла отвергнуть, как отвергала ещё совсем недавно. Мир перестал быть твёрдым и логичным, он рассыпался в клочья, и каждый клочок шептал, что это — правда. А правда эта была скользкой, мокрой, как мох на старом камне, и такой же древней.

Она видела и слышала то, чего, как ей говорили всю жизнь, быть не может. То, что полагалось объяснить. Обесценить. Забыть.

И если где-то был человек, который мог сказать ей, что всё это — просто морок, — то он там.

На холме.