Прохладный сумрак густел, набирая силу, когда габаритные огни машины Петра, увозившей Свету прочь, растаяли за ближайшим изгибом дороги. Поздний летний вечер, только что наполненный светом фар и гулом мотора, снова стал вязким.

Вера стояла на дороге и смотрела вслед машине, пока в глазах не осталось ни точки света. Она знала: ещё немного — и уедет следом.

Она медленно вернулась в дом Серёги. Там уже возникла странная, внезапная пауза. Гости, словно по сигналу, начали собираться: кто молча поднимался со стула, кто вдруг вспоминал про хозяйство, кто просто кивал на прощание и исчезал за калиткой. Дань была отдана. Покойник похоронен, прощён, помянут. Засиживаться никто не хотел. Может — по-одному легче. Может — это село не терпело долгих прощаний. А может — все боялись взгляда Серёги, сидящего одиноко, с опущенными плечами.

Вера быстро собрала со стола. Движения были механическими, отточенными, и она поймала себя на ощущении, что это уже происходило — в другой жизни. Она хотела было обратиться к Серёге, сказать что-то тёплое, обычное, человеческое — но он даже не шевельнулся. Вера поняла: сейчас он не услышит.

На крыльце было свежо. Липкая духота дня уже схлынула, и на её месте остался только плотный влажный воздух, в котором тревожно дрожали кузнечики. Вера села на нижнюю ступеньку, подтянула колени к груди, достала из кармана старую, размокшую от пота пачку сигарет и с какой-то детской неловкостью закурила.

Первый затяг обжёг горло — не вкус, а укор. Вера вдруг вспомнила: она ведь бросила курить пару лет назад, но всё равно — пачка всегда была с ней. На случай, если всё пойдёт к чёрту. Похоже, пошло. Вера убрала сигарету от лица и посмотрела на неё. А когда опять начала? И зачем?

Хотя удивительного мало. Здесь всё было иначе. Воспоминания стирались, местные верили в то, чего быть не могло. Вот — ещё и плохие привычки возвращались. Вера снова затянулась и, глядя перед собой, задумалась.

В селе всё замирало быстро. Казалось, только что за спиной стоял стол, люди говорили, шуршали — и вот уже ничего не осталось. Только окна домов, слабо пыхтящие желтизной, собаки где-то на окраине да шелест листьев, похожий в сумраке на шёпот. Вера раньше думала, что село — просто место. Село и село. Деревья, люди, дома. А теперь ей казалось, что оно дышит. Слушает. Помнит.

Сколько раз она уже собиралась уехать? После капкана, после Петра, после шума вчерашней ночью, после жуткой сцены в доме Соломониды, после пожара, после встречи с Александрой и Тихоном на холме. Каждый раз — почти. Почти собралась. Почти ушла.

Что её держало? Любопытство? Глупость? Или просто чувство, что только тут, где ей тоскливо и неспокойно, есть что-то, чего в любом другом месте не будет?

Но теперь — всё. Она докурит, попрощается с Серёгой, соберёт вещи и уедет. А что там себе думает Дима — всё равно. Хочет — пусть остаётся. А она не обязана.

— Не надо, — вдруг послышался сбоку голос.

Вера от неожиданности повернулась на звук слишком резко, почти испуганно. У перил крыльца, в полуразмытом сумеречном свете, стояла Марина. Когда Вера садилась, её там не было. Она бы заметила.

— Ты о чём? — спросила Вера, отводя взгляд слишком быстро, как от зеркала в полночь.

Марина сделала шаг ближе, не торопясь, и опустилась рядом. Села аккуратно, по-домашнему, и Вере почему-то подумалось, что она наверняка часто так сидела на ступеньках в ожидании чего-то, что обязательно должно прийти.

— Не уезжай, — сказала Марина мягко, глядя перед собой. — Здесь не всегда так. Однажды ты полюбишь это место. Хотя пока будет казаться, что ты ненавидишь его всё сильнее с каждым днём.

Вера хмыкнула, стряхивая пепел на землю:

— Ты же сама вроде здесь не всегда живёшь, — заметила она, не удивившись даже такой проницательности Марины. У неё, наверное, всё на лбу было сейчас написано.

— Я здесь всего неделю в году, — согласилась Марина. — Утром меня здесь уже не будет.

— Вот как? — Вера бросила на неё короткий взгляд. — Почему?

— Положено так, — тихо пояснила её собеседница. — Я здесь от Троицы до Ивана Купалы, потом — назад.

Вера помолчала. Было в словах Марины что-то архаичное — обычно люди не отмеряют сроки церковными и языческими праздниками. Но волновало Веру не это, а вопрос, что зудел в висках с самого отъезда сестры Петра.

— Что ты имела в виду, когда говорила со Светой? — спросила Вера, посмотрев на Марину.

— То и имела, — ответила Марина и поджала тонкие губы.

— «Ты же знаешь, что это я», — напомнила Вера. — Это что значит?

Вопрос был, конечно, риторический. Вера сразу всё поняла: как только эти слова сорвались с Марининых губ, а холодное лицо Светы исказилось то ли отвращением, то ли страхом. Однако одно дело — догадаться. Совсем другое — знать наверняка. Почему Света отмахнулась — её дело, но Пётр… Пётр такого не заслуживал.

Неверие, непонимание и злость окончательно закипели внутри Веры. Марина посмотрела на неё, чуть склонила голову и горько улыбнулась:

— Ты сама всё понимаешь, — приглушённо проговорила она. — Просто ещё не позволяешь себе признать.

— Признать что? — Вера сжала сигарету пальцами.

— Что это всё — правда, — пояснила Марина.

Вера молчала ровно мгновение, а потом задала этот вопрос — явный и напрашивающийся сам собой:

— Это ты его убила?

Марина выпрямилась, будто примеряясь к силе, что, бурля и пенясь, поднималась теперь в Вере:

— Я его освободила, — тихо сказала она.

Слова эти прозвучали не как признание, а как приговор. Не как убийство, а как завершение чего-то обречённого. Вера почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха даже, а от бессилия.

Пётр. Пётр, который всегда был рядом — сдержанный, надёжный. И теперь — исчезнувший. Потому что кто-то решил, что он должен быть «освобождён».

Вера резко вскочила. Недокуренная сигарета выпала из её пальцев и мягко угасла в пыли у крыльца, а Вера крикнула, что было сил:

— Серёга!

Крик её разнёсся по селу, отразился от домов, затёк в переулки, встревожил собак. В этот момент само село — казалось — вздрогнуло. Серёга выскочил на улицу тут же и, схватившись за столбик, поддерживающий навес при входе, испытующе уставился на Веру:

— Чего случилось? — спросил он, и мелькнула в его интонации жуткая догадка.

— Звони в полицию, — ледяным голосом произнесла Вера, шагнув к нему. — Это она его убила, — она обернулась и хотела указать на Марину. — Вот…

Крыльцо позади было пустым. Ни Марины, ни тени, ни звука. Только ступеньки, на которых она сидела совсем недавно.

— А он убил её, — ответил Серёга, и Вера оглянулась.

Серёга смотрел на неё, и не осталось в его взгляде ни капли той насмешливости, что она разглядела в нём при первой встрече. Перед ней оказался вымотанный и всё давно знавший мужчина, которому не нужно было ничего говорить, чтобы она поняла — он знал это с самого начала. Но ничего не сделал.

— Она утопилась тридцать лет назад, Вер, — произнёс Серёга. — Когда он в армию собирался и бросил её. А потом вернулась, вместе с этим, с Григорьевичем. Не батя он ей. Он и родителей её забрал.

Вера едва не схватилась за голову:

— Ты в своём уме? — выпалила она, но смотрела на Серёгу не как на сумасшедшего, а как на предателя.

— А ты? — спросил он и вздохнул. — Уезжай, Вер. Уезжай и никогда не возвращайся. Это всё правда, хочешь ты верить или нет, — Серёга поднял глаза к небу, и голос его стал глуше. — Уезжай, пока совсем не стемнело. Иван Купала сегодня. Если не веришь и не боишься — эту ночь тебе тут не пережить.

— Ты серьёзно сейчас? — Вера схватила его за плечо. — Ты понимаешь, что ты говоришь?

Она ждала, что он оттолкнёт её, возмутится, засмеётся — но он просто стоял и молчал, как уставший свидетель чего-то, что повторяется из года в год. Он не встряхнулся, не протрезвел и не улыбнулся, а только тяжело покачал головой:

— Ты же слышала фамилию, которую Марина говорила ментам, — напомнил он. — Ты ещё дёрнулась тогда. Видела ведь? Могила-то на кладбище с таким именем есть. Жаворонкова Марина. Да, она самая.

Вера ничего не сказала. Она развернулась, со злостью взмахнула рукой и спрыгнула с крыльца.

Безумие какое-то! Ну, да, видела фамилию. Мало ли совпадений? Целое село безумцев — не иначе. Может, тут действительно с водой и воздухом что-то не так? Одна верит, что она ведьма, а муж её — чёрт и бесенята. Другие тоже в этом уверились, а заодно, что обычная девушка — восставшая из мёртвых утопленница.

И настолько крепка была в их головах эта мысль, что под это они готовы были подогнать что угодно — проникновение в дом, воровство ключей от старинных склепов, поджёг бани, да даже убийство. Всё что угодно, стройно укладывалось в эту их картину мира.

Вера оказалась у своего крыльца. Надо было войти, собрать вещи и уехать. А потом — идти в полицию и писать заявление, связываться со Светой, толкать расследование, которое начинать никто не собирался. Сколько таких историй видело это село, если каждый здесь совершенно уверен в истинности своих заблуждений?

Вера схватилась за ограду своего крыльца. А Пелагея? И её они убили? Потому что она слишком сильно верила во всё это — или потому что, наоборот, поняла, что это неправда?

Сначала Вера подумала, что это у неё в голове звенит остаточный гул крови после крика. Потом — что нет. Это не её. Это их.

Село оживало.

Не резко — скорее, просыпалось, как земля, начинающая дышать перед грозой. В окнах домов погасли огни, но улица, наоборот, наполнилась движением. Где-то хлопнула калитка, с лязгом задвинулся засов. Скрипнули доски чьего-то крыльца. Слышались шаги — мягкие, как у босых ног, и тяжёлые, как у тех, кто давно не спал.

Уже почти стемнело, и над головой была только сизая хмарь, подсвеченная изнутри тусклой белизной. Вера прислушалась.

— Всё к сроку, — сказал кому-то Григорьевич. Он звучал так, что было понятно: говорил он это не в первый раз и вовсе не кому-то, а как бы вослед ритуальному порядку вещей. — Вода уже потемнела. Значит, можно.

— А с кострами как? — отозвался Харитон, грубее, из-за ближайшего дома. — Место-то то же? Или теперь — у моста?

— Где всегда, — отрезала Соломонида. — Чего вы вечно мудрите?

— Не нравится — не приходи, — откликнулся Ярослав. — Нас и без тебя хватит.

Раздались смешки, но глухие, безрадостные. Где-то стукнули ведром, грохнуло окно: кто-то его открыл и уставился в ночь.

— Опять начнётся, — проворчал Харитон. — Сначала пляски, потом кого-нибудь унесёт.

— Так и должно быть, — вдруг заговорил невесть откуда взявшийся Фёдор Лукич. — Ночь открыта. Сами же просили — чтобы без перебоев.

Потом засмеялась Марина:

— А венки в этом году кто понесёт? — почти пела она. — Опять малых поведёте?

— Поведём, — буркнул чей-то подростковый голос, может, один из сыновей Соломониды. — Нам велено.

— Только не забудьте, — размеренно проговорил Лукич, — у воды не шуметь. Пусть всё само.

— И песню с начала, — напомнила Соломонида. — Не как в прошлом году, не с середины.

— Ух, будет жарко, — протянул Тихон, неведомо откуда. — Давно такой ночи не было. Прям чувствуется. Земля дрожит.

Это что ещё за чертовщина? Вера стояла, не двигаясь. Всё в ней просило бежать — но ноги не слушались.

Это всё — коллективный психоз. Массовое внушение. Она где-то читала об этом. Люди и не такое творили, если начинали верить в невозможное. Да, всё можно объяснить.

Она опустила взгляд. И тут её словно кольнуло. Что-то важное, что-то забытое.

Письмо — то самое, что Ярослав передал ей утром. Одно из тех, что написала Пелагея, а Соломонида выкрала, потому что в них была «их правда». Вера вытащила конверт из кармана.

— Решайся, — сказала она сама себе.

Она села прямо на ступени, ссутулилась, прижав локти к бокам, чтобы руки не тряслись.

И вскрыла конверт.