МИХАИЛ

Я с утра в кабинете, как в осажденной крепости.

Телефон разрывается. Почта уже десятый раз мигает новым сообщением. Секретарь забрасывает тухлым вопросами. С последним договором одни накладки, бухгалтерия прислала отчет с такой суммой штрафов, что мне хочется его просто сжечь. Что за вселенская катастрофа случилась сегодня?!

Сидеть на месте не могу: расхаживаю по кабинету. Так лучше думается и воспринимается мое «сегодня».

— Нет, — отвечаю в трубку, глядя в окно, где снег быстро кружит в воздухе крупными хлопьями. — Пересчитывайте. И свяжитесь с юротделом. Откуда взялись эти цифры?! Я жду.

Щелк. Следующий звонок. Внимательно слушаю собеседника, недовольно отбиваясь:

— Сроки были критичными. Но мы все успели. Какие к нам претензии? Через юротдел, меня в копию. И приложить подписанные акты.

Голос у меня ровный. Ледяной. Внутри же все горит, не переставая.

Телефон вибрирует снова. На этот раз — Переходов.

Я медленно выдыхаю через нос и отвечаю:

— Да.

— Он подал, — без вступлений объявляет Тимофей.

Торможу у стола, опираюсь о край ладонью.

— Ну ожидаемо, — реагирую спокойно. — Пусть судится. Чего сударь изволит?

Мне плевать. Мне нужно было время, и я его выиграл.

Никакого «что?» или неловкого удивления. Мы оба знали, что так будет. Когда я снял Рзаева, отнял у него право подписи и официально занял его место, которое сам же ему и подарил, — иного выбора я ему не оставил. Собственно, как и он мне.

— Требует восстановить в должности и вернуть право подписи. Плюс обеспечительные меры, — продолжает Переходов. — Хочет заблокировать решения.

Я усмехаюсь. Коротко и безрадостно. Как-то у меня сейчас все и так безрадостно. Если не считать часть выходных: на катке рядом с Лаймой я человеком себя почувствовал.

— Пусть попробует, — одобряю я. Пусть этот ублюдок попробует хоть что-то сделать сам.

Продолжаю смотреть в окно. Машины на парковке стоят ровными аккуратными рядами. Все на своих местах, в отличие от бедлама в моей жизни.

— Доводы у нас железные, — соглашается Переходов. — Но шум будет.

— Тим, — отвечаю. — Важное есть что?

Я провожу рукой по подбородку. Щетина колется. Я почти не спал сегодня, чувствую себя каким-то отребьем, а не учредом. И хочу забыть эти два лживых слова. «От тебя».

Прогоняю назойливое эхо в голове, улавливая раздраженное:

— Мишань, ты слышишь меня?

В голосе Переходова появляется мрачная нотка.

— Да. Слышу.

И все равно всплывает ее голос. Тихий и решительный.

«От тебя».

Два слова лезвиями впились в горло. Такое чувство, что кто-то с гнусным наслаждением медленно проворачивает нож, отнимая последние крупицы воздуха.

Да откуда она знает, что от меня?!

Я сжимаю челюсть так, что ноют виски.

Она живет с мужем! Не разъезжается, даже зная об измене! Даже увидев все собственными глазами! Не хлопает дверью и не собирает чемоданы. Каждый раз, когда между нами становится слишком тесно, она исчезает там! «Дома»! В своем «семейном гнездышке»! Где ее ждет муж-предатель. И каждый раз она возвращается к нему. Он ей звонит в любое время, и она еще будет говорить, что ребенок от меня?!

Я что? Временная анестезия? Лейкопластырь на чужую рану?! Или просто удобный тюфяк?

Одна мысль самая липкая: да и как она могла от меня забеременеть, если мы предохранялись?! Ну ок, под утро уже как-то сумбурно вышло, но я себя контролировал!

К Лайме так-то никаких претензий, хорошо провели время и разъехались, но это уже перебор, да такой сильный, что тягучий и липкий, как смола.

Я должен поверить, что у нее пару месяцев с мужем ничего не было? Да не верю я, что она не спит с ним. И не верю, что разводится.

Слова как воздух, так легко ими бросаться. Лиля тоже много чего говорила, в глаза честно смотрела, подо мной задыхалась. А сама уже с Рзаевым была.

Я резко отворачиваюсь от окна. Воздух в кабинете становится гнетущим.

Тема ребенка — отдельная рана. Малейший намек на манипуляцию… и все — меня накрывает.

Я никому не позволю играть этим.

— Миш, алло-о! Стратегию подтверждаешь прежнюю? — возвращает меня в реальность Переходов.

Я устало тру переносицу. Мысли не отпускают.

— Да. Максимально защищаемся. По обеспечительным — отбиваемся. К тому моменту, как он что-то себе выгрызет в суде, он мне уже будет не нужен.

— Хорошо.

— Работаем.

Я сбрасываю звонок и опускаюсь в кресло. Бизнес — понятная мне война с прозрачными правилами и иногда — подводными камнями. Если наносят удар, ты отвечаешь. Когда можешь — бьешь первым.

А здесь? Правда теряется где-то в глубине, и нужно как-то ее оттуда выудить.

Сам факт того, что Лайма беременна и мечется, оставаясь в семье, меня коробит. Даже себе я не позволяю признаться, что всерьез задумался о нас, но теперь понимаю: ошибся.

Обсудить все же надо, и вечером я вызываю ее к себе. Офис скоро опустеет, мы сможем поговорить спокойно. И быстро. Без свидетелей и лишних ушей.

По плану задам конкретные вопросы. Если на секунду допустить мысль, что ребенок все же мой — будем обсуждать. Я, вообще-то, против, чтобы он рос в ее ломанной «семье».

Но если из меня она делает идиота — это будет последняя попытка поговорить нормально. Набираю ее номер, но толку нет, она не поднимает трубку.

Рабочий день и так тянулся бесконечно. Я намеренно не написал ей ни одного письма, ни строчки, не позвонил ни разу, но сейчас ее молчание вызывает во мне легкое недоумение.

Жду десять минут и звоню вновь. Мобильный не отвечает. И как это называется?

Хоть секретарь на месте и оперативно принимает звонок! И на том спасибо!

— Лайма Анатольевна у себя? — уточняю без предисловий.

— Эм…

— Что «эм»?! Вы не в курсе?!

Пальцы впиваются в корпус телефона. Что ж так сложно-то с ней всегда?!

— Нет, Михаил Алексеевич. Она уехала после обеда. Предупредила, что сегодня не вернется, но будет на связи.

Я напрягаюсь мгновенно.

— Уехала?!

— Ну да. По рабочим вопросам. Вы же в курсе вроде…

Внутри что-то неприятно щелкает.

— Ну и в каком месте она, извините, на связи?! Я не могу дозвониться последние двадцать минут!

— Мне узнать?

— Она мой заместитель. На данный момент она второй человек в компании. Почему меня не поставили в известность?

Секретарь явно нервничает. Слышно по дыханию.

— Лайма Анатольевна сказала вас не беспокоить, вы в курсе. Если понадобится, то она будет на связи до конца рабочего дня. Вот и все.

А сейчас рабочий день уже аккурат закончился.

Я сжимаю переносицу пальцами. Какая же Лайма… несносная! Бабское царство!

— Хотите я свяжусь с ней по личному телефону? — предлагает секретарь.

— Нет. Завтра все обсудим. И чтобы больше такого не было, — плююсь в трубку.

— Конечно, Михаил Алексеевич.

Обрываю звонок и сразу набираю ее личный номер. Но она, естественно, и не думает мне отвечать. Я как придурок бьюсь об стенку, а она переломится на кнопку нажать. Прекрасно.

Набираюсь «вежливости» перезвонить ей через двадцать минут.

«Абонент недоступен».

Все, с меня хватит. Знаком я уже с такой дрессировкой, она это специально. Ну пусть старается…

Смотрю на часы и рывком встаю из-за стола. Сумбурно собираю бумаги, небрежно сую их в портфель и со злостью щелкаю замком!

Мой рабочий день тоже окончен. Все!!!

Звоню брату — в крови бурлит непреодолимое желание забыться.

— На связи, — в шутливой манере отвечает братишка.

— Воль. У тебя какие планы на вечер? Может забуримся куда?

— Мих, — начинает увиливать младшенький. — Я сегодня никак. Давай завтра?

— Прям совсем никак?

— Без вариантов.

— Ладно, я понял. Созвонимся.

Завершаю звонок.

В кабинете становится непривычно пусто. Гнетущая, вязкая тишина, от которой звенит в ушах, изводит меня. Я вообще люблю тишину, но не сегодня. Хорошо. Забурюсь куда-нибудь один. Не хочу сейчас возвращаться в свою берлогу, откуда Лиля вынесла даже постельное белье и кастрюли, как будто Рзаев ей не может все это купить. Пришлось заказывать новое.

* * *

Ну слава богу! Хоть это утро начинается нормально! Даже как-то слишком нормально, что закрадываются неясные подозрения: не может все быть так гладко.

Но офис уже привычно гудит — деловито и слаженно. Люди проходят мимо, здороваются, кто-то несет папки, кто-то уже спорит в коридоре. Это мне уже нравится.

Прохожу в свой кабинет, снимаю пальто и, не садясь, сразу набираю ее корпоративный номер.

Раздаются громкие и четкие гудки. Настолько ровные и раздражающе спокойные, что пробуждают вчерашний гнев.

Она обязана быть на связи! Но мне никто не отвечает. Я смотрю на телефон, как на змею, будто это он виноват.

Ну что ж… Ладно.

Выхожу в коридор и решительно направляюсь к ее кабинету. Неторопливо и без показной спешки. Если она решила поиграть в детский сад, я не переломлюсь спуститься к ней. Тем более что думать о другом у меня уже мало получается.

Дверь закрыта. Да как же?! Нормально это?!

Я опускаю ручку — заперто!

Стою, хмуро глядя на табличку с ее именем. Внутри неприятно стягивает.

Если она решила все довести до абсурда, то сильно перегибает, но… все же это не в ее стиле. Она упрямая. Может молчать или спорить до хрипоты. Но не пропадать вот так. Даже на выходных она нашла возможность сообщить, где она, и оставить записку. Нет, это определенно не ее стиль. А вдруг что случилось? Как ошпаренный я разворачиваюсь и несусь к ресепшену.

Секретарь, заметив меня, взволнованно поднимается из-за стола.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич.

Кислая улыбка на ее лице лишь подливает масла в огонь. Девушка взволнованно поправляет воротник на рубашке.

— Где Лайма Анатольевна? Она мне нужна.

«Работница года» нервно сглатывает и нетвердой рукой подвигает папку к краю стола.

— На больничном она.

— В смысле?!

Я роняю челюсть.

— Она звонила утром… предупредила, что уходит на больничный.

Секунду. Мысли шарашат в голове как ненормальные.

— Она что, заболела?

— Да. Примерно неделю ее не будет. Может, дней десять. Она сказала, что постарается быть на связи… или перезванивать по возможности.

Зашибись она так-то перезванивает!

Я видел ее вчера, и она была здорова.

Чувствую, как внутри медленно, но верно оформляется очень отвратительная догадка, от которой по позвоночнику проходит неприятный разряд.

А разве не столько времени нужно, чтоб после аборта восстановиться?

Меня прошибает. Она решила избавиться от ребенка?!

В висках начинает гулко стучать кровь. Воздух в коридоре вдруг становится жуть каким прогорклым и вязким.

— Она уточняла причину? — спрашиваю я сдержанно.

— Нет, — торопливо отвечает секретарь. — Только сказала, что по состоянию здоровья.

— Понял.

Разворачиваюсь. В кабинет не иду, нет. Мне нужно пять минут вдали от суеты и бесконечных звонков.

Выхожу на улицу. Дверь хлопает за спиной, морозный воздух ударяет в лицо резко отрезвляюще. Ветер цепко треплет полы пиджака, будто проверяет на прочность.

Я делаю несколько шагов вперед, глубоко вздыхая. Мороз жжет легкие.

Она так уверена, что ребенок мой… и решила избавиться от него?

Сердце сжимается так, что становится трудно дышать. Я достаю телефон и начинаю звонить безостановочно.

Раз.

Два.

Три.

Новые гудки.

Хожу по тротуару туда-сюда, быстро, нервно, я сейчас порву кого-нибудь.

— Возьми… — цежу сквозь зубы. — Возьми сейчас же!

И вдруг:

— Алло?

Голос ее такой тихий и сдержанный, как будто уже… Нет! Не может быть поздно! Я не верю!!! Внутри взрыв, я уже не сдерживаю себя:

— Не смей этого делать! — угрожаю я громко. — Ты слышишь меня? Не смей!