ЛАЙМА

Дверь спальни захлопывается за мной с глухим звуком. Я прислоняюсь к ней спиной и сползаю вниз. В руке — последний тест с положительным результатом. Черт бы его побрал.

Сижу на полу минуту, две, пять.

Из-за двери доносится шум телевизора. Это Антон в гостиной развалился на диване с пультом. Само нахождение супруга рядом сейчас дико меня раздражает, как заноза, которую никак не вытащить. Он здесь, дышит моим воздухом, занимает мое пространство, пока у меня внутри только что-то сломался стержень.

Поднимаюсь. Ноги ватные, но держат. Подхожу к туалетному столику, смотрю на себя в зеркало. Глаза огромные, с расширенными зрачками. Губы бледные, искусанные. Я похожа на человека, который только что увидел привидение. Наверное, так и есть.

Я почти уверена, что отец ребенка — Миша. Телефон оттягивает карман, словно там кирпич залежался. Знаю, что я должна рассказать Черепанову, но… Какой смысл уже торопиться. Да и лучше бы для начала к врачу сходить.

Я, как трусиха, так и не включила телефон. Пусть немного полежит безжизненный. Пусть я побуду в тишине еще немного. Сколько я пробыла в спальне, сориентироваться сложно, но когда направляюсь в кухню, ловлю ехидное:

— Ты так часто стала в последнее время ночевать вне дома...

— Наверное потому, что ты стал ночевать дома.

— Ужин готовить будешь?

Антон бросает на меня кривой взгляд вправо от телевизора.

Я смотрю на мужа и, чтобы разобрать, что он говорит, мне приходится хорошенько прислушаться. Его голос доносится откуда-то издалека, как шум воды за стеной.

— Себе — да, — бросаю я и прохожу мимо.

Натянув куртку, уединяюсь на балконе.

Мысли скачут, обгоняя друг друга. Надо к врачу сходить. Желательно сегодня, иначе на работе может случиться очередной аврал и поход в клинику затянется.

Приходится все же включить телефон.

Экран загорается, и тут же меня укрывает шквалом уведомлений. Пропущенные вызовы, СМС. От Миши тоже есть. Последнее — пять минут назад.

«Дай знать, что ты в порядке. Я волнуюсь».

Жму вызов. Миша отвечает после первого же гудка.

— Лайма! — голос низкий, напряженный, с хрипотцой и претензией.

— Привет, — выдыхаю я, зажимая трубку плечом, чтобы руки были свободны. — Прости, что так вышло. Ты спал, а я не смогла тебя разбудить.

— Ты где? Что с мамой? — требует он немедленного ответа.

— Все в порядке, — я стараюсь, чтобы голос звучал ровнее. — Мама прекрасно. Просто папа зарядку от телефона на рыбалку увез, мама без связи осталась. Я приехала, а она как раз в магазин за новой зарядкой собиралась.

Короткая пауза успевает стать нервозной для меня.

— Я понял. Как-то неожиданно было в одиночестве проснуться.

— Такая ситуация… — и не извиняюсь вроде. А вроде и извиняюсь. — Полдня пронеслись, я даже не заметила. Миш, спасибо тебе за… за наше вчера. За каток тоже. Так хорошо было.

Проговариваю и чувствую, как слова вязнут в горле. Потому что «хорошо» — это не то слово. Это было что-то другое. Теплое, настоящее, то, чему я не знаю названия. И теперь это «что-то» навсегда для меня будет связано с маленькой жизнью внутри меня

— Ты у мамы еще? — настораживается собеседник.

— Нет, я домой приехала.

— Лайма, — его голос становится тише, но тверже. — Я вызову тебе такси. Раз все так замечательно разрешилось, приезжай ко мне.

И кстати, это не вопрос.

Замираю, совершенно растерянная. Не хочется ему врать, но и рассказывать пока нечего. Мне нужно с врачом поговорить.

— К сожалению, сегодня не получится, — отрезаю.

— Почему? — Миша настораживается.

— Просто… — что самое дурацкое можно сказать в этой ситуации? Именно то, что я говорю: — У меня дела кое-какие.

— Звучит неубедительно. Попробуй еще раз.

Почему его голос такой глубокий, что трогает душу?

— Миш. Если честно, мне одной нужно побыть.

— Но ты не одна, — он давит на последнее слово. — Ты там с ним.

Я молчу, потому что он прав. И потому что не могу объяснить, что дело не в Антоне. Я сама сейчас — сплошной комок нервов, и не совсем контролирую даже мысли, не то, что слова.

— Но не по своей же воле…

— Лайма. Не надо из меня дурачка делать.

Я правда не знаю, что ему сейчас сказать. Оправдываться неуместно, но разговор заходит в тупик. Нужно было не звонить вообще.

— Черт… — вырывается, больше не могу поддерживать этот диалог, руки начинают трястись. — Мне кажется, разговор совсем не туда повернул, нет? Давай мы чуть позже спокойно обсудим?

— А давай ты просто приедешь, а не с ним там останешься, и тогда мы спокойно все обсудим?

— Я не успею сегодня.

В трубке провисает свинцовая пауза.

— Я понял, — реагирует он наконец. И в этом «понял» слишком много постороннего. — Тогда не буду мешать. Хорошего вечера. Вам с мужем.

— Я совсем не то имела в виду!

— Да все нормально, — обрывает он. Голос его сухой, как потрескавшаяся земля. — Разберешься — звони.

— Миш, да не в Антоне дело! Ну день тяжелый был!

— Да-да, я понял. До встречи в офисе.

Разговор прерывается. Холодное безмолвие дезориентирует меня. Я смотрю на равнодушный погасший экран и чувствую, как между нами с Мишей только что захлопнулась дверь. Не навсегда, возможно, но с громким, неприятным щелчком.

Я не готова сейчас к откровенности с ним.

Сижу еще с минуту, а потом открываю окно. Холод обжигает лицо, ветер слегка треплет волосы. Хорошо. Дышится легче.

После небольшой передышки я начинаю искать телефоны клиник. Обзвоны затягиваются.

Первая клиника. Занято до завтра.

Вторая. Только через три дня.

Третья, четвертая — вновь неудачи. В следующей прием возможен через час, там буквально несколько минут назад освободилось место, но… успею ли я добраться? Вот же… ехать неудобно.

— Записывайте, — соглашаюсь я, диктуя оператору данные.

— В первый раз у нас?

Пока девушка уточняет информацию, я смотрю вниз, на заснеженный двор. Там дети лепят снеговика. Их беззаботный звонкий смех доносится сквозь морозный воздух. Я зажмуриваюсь.

Женский голос в трубке обещает уточнить все и перезвонить мне в течение трех-пяти минут.

Через пять минут запись подтверждена. Я убираю телефон, пальцы немного подмерзают, но я не ухожу.

Внизу снеговик уже почти готов. Кривой, с корявыми ветками в роли рук и старой шапкой на голове. Я смотрю на него, и вдруг губы сами собой растягиваются в улыбку. Нетвердую, нервную, но улыбку.

— Ну здравствуй, — шепчу я в пустоту, положив ладонь на еще плоский живот. — Вот ты какая, оказывается, новая жизнь.

Ветер ретиво бьет в лицо, но мне почему-то становится теплее, а следующего разговора с Мишей я попросту боюсь.

* * *

Кабинет врача светлый и тихий. За окном — серое зимнее небо. Я сижу в кресле напротив женщины в белом халате и ловлю себя на мысли, что каждое ее слово тихонько отдается эхом в голове: стук собственного сердца шумит где-то в висках и перебивает речь доктора.

— Ну что ж, — она откладывает мышку в сторону и смотрит на меня спокойно, без лишних эмоций. — Срок маленький, примерно пять-шесть недель. Сердцебиение хорошее, ровное. Все замечательно.

Я выдыхаю. Ровное это хорошо. Она еще говорит что-то положительное, а потом:

— Но есть нюанс.

Слова благодарности застревают в горле.

— По УЗИ видно небольшую отслойку и тонус. Есть угроза прерывания. Это часто встречается, очень распространенная ситуация. Нужно немного отдохнуть.

Слова ее камнями падают в образовавшуюся пустоту. Угроза?! Я смотрю на женщину во все глаза и не могу пошевелиться.

— То есть, я могу потерять ребенка? — вырывается у меня, я несдержанно подаюсь вперед.

— Не пугайтесь, нет-нет, так не нужно волноваться, — она слегка наклоняет голову, голос у нее ровный, почти будничный. — У вас не экстренная ситуация. Просто надо полежать, выспаться. Нужна госпитализация, в стационаре надежнее.

— Надолго? Куда?

— Я могу вам предложить оформиться у нас. Если захотите остаться с нами, клиника предоставляет отдельную палату, где тихо и спокойно, чистенько и уютно. Неделя-две обычно, — и сражает наповал шикарными перспективами и удобствами. — Но так же я обязана выдать направление на госпитализацию в обычное гинекологическое отделение. А вы решайте, как вам комфортнее.

Я сжимаю подлокотники. Этого я совсем не ожидала! У меня же работы вагон!

— А просто приезжать на несколько часов не вариант?

— Нет, вам нужен покой и контроль.

Я сижу и смотрю в одну точку. Как это — потерять малыша? Я же только-только начала представлять это крохотное чудо… С бьющимся сердечком, которое я видела на экране пять минут назад в виде маленькой точки. Это все уже мое.

И внутри под слоем тревоги и растерянности, поднимается что-то другое. Нежное. Трепетное. Упрямое.

Я не отдам!

— Не обязательно прямо сейчас мчаться в больницу, — доктор смотрит на меня серьезными глазами. — Сегодня спокойно соберетесь, закроете какие-то дела, а завтра ляжете, чтобы было без нервов. Вот направление. И главное — не переживать. Вы будете под наблюдением. Все будет хорошо.

Я принимаю направление и квитанцию на оплату, смотрю на документы невидящими глазами. Шевелю пересохшими от волнения губами:

— Спасибо.

Выхожу в коридор. Пара секунд передышки мне просто необходима: сердце колотится. Как это я могу потерять его? Эта маленькая точечка на экране уже моя! Я не могу ее потерять!

* * *

Утро понедельника встречает меня серым небом и противным мокрым снегом за окном. Я стою у зеркала в прихожей и смотрю на свое отражение. Вчерашняя легкая решимость, с которой я обещала себе лечь в больницу, куда-то улетучилась. Осталась только тягучая, вязкая необходимость.

Я должна сказать ему, но не по телефону, мне нужно видеть его глаза. И оттягивать я не решусь.

На что конкретно я рассчитываю, сказать сложно: понимаю, что Миша слишком-то и обрадуется. Я и сама с начала была в шоке.

В общем, я решаю на полдня поехать сегодня на работу, главным образом, чтобы увидеться и поговорить с Черепановым.

Я натягиваю зимнее пальто, заматываюсь шарфом и выхожу на улицу. По дороге в офис репетирую речь. «Михаил Алексеевич, мне нужно на больничный». Нет. «Миша, у меня две новости». Ага! Одна хорошая, другая плохая… Нет, лучше просто: «Я беременна». Вот так. Коротко. Как пластырь оторвать, даже сейчас немного больно.

Лифт поднимается на нужный этаж. Сердце колотится где-то в горле.

Я подхожу к двери его кабинета, стучу. Слышу строгое глухое «да».

Вхожу.

Он уже приехал, сидит за столом, перед ним компьютер и раскрытый ноутбук, в руке — ручка. Он хватает меня колким цепким взглядом. Оценивающе сканирует глазами. Сразу подмечаю: директор не в духе. Смотрит на меня, словно уже видит, что что-то не так и что я пришла не с каким-то там отчетом.

— Лайма, — произносит он, констатируя факт моего появления.

Я плотно прикрываю за собой дверь и делаю шаг к столу. Останавливаюсь. Слова застревают где-то в трахее, когда я приземляюсь на стул. Как же сложно начать-то!

— Привет, есть минутка? Я присяду?

— Ты уже присела.

Буравит взглядом в ожидании. РРРРРРРучка замерла в крепких пальцах.

— Мне нужно тебе кое-что сказать, — выдыхаю я. Голос звучит хрипло.

Он молча ждет продолжения.

— Я беременна, — произношу под изучающим цепким взглядом.

Миша морщится, будто сомневается, правильно ли расслышал. Будто я сказала что-то нелепое.

Пауза затягивается, а он все молчит, поэтому мне приходится уточнить:

— От тебя.

Черепанов смотрит на меня, как на инородный предмет. Как на лишнюю деталь, которая зачем-то оказалась в его безупречно выстроенном механизме.

Я вижу, как движутся желваки на его скулах. Челюсть каменеет.

— Я… — начинает он и запинается. Глотая воздух, кивает на дверь — коротко и резко. — Понял. Ты выйди пока. Мне нужно… переварить.

Конечно, я не имею права ждать другой реакции. Но я ждала. С тихим противным хрустом ломается тусклая надежда: Миша просто выключает меня, как ненужное уведомление на экране. Что ж…

— Хорошо, — роняю я, пряча разочарование. Голос мой звучит ровно. Слишком ровно. — Я ушла.

Разворачиваюсь и иду к двери. Спина прямая, хотя хочется согнуться и сползти по стене.

После обеда уйду с работы, а завтра утром позвоню и предупрежу секретаря, что ушла больничный.