Идею семинара пришлось защищать дважды, и оба раза — не там, где я ждал. Облисполком согласился сразу. А вот свои сомневались. Нина Степановна осторожно спросила, согласована ли «такая форма обмена опытом» с орготделом — и успокоилась, только лично сверив формулировки приглашений с уставом общества «Знание». Артур же высказался прямо: «Дорохов, ты к себе домой везёшь сто человек, из которых трое обязательно окажутся не теми, за кого себя выдают. Я бы не вёз». Я ответил, что те трое и так всё про нас знают — фактура-то собрана, — а вот остальные девяносто семь увидят правду своими глазами, и эта арифметика в нашу пользу. Артур подумал и согласился со скоростью, которая выдавала, что считал он ту же пропорцию, только страховался.

Семинар назначили на двадцать четвёртое сентября, четверг, и за неделю до срока стало ясно, что мы недооценили собственную почту: заявок пришло сто тридцать, на сто мест. Облисполком, чьим планом мероприятий мы теперь официально значились, предложил «ограничить число участников в рабочем порядке». Я предложил другое: не ограничивать, а уплотнить — пустить два потока, утренний и дневной, по шестьдесят пять человек. В тесноте люди смотрят внимательнее.

Приехали из шести областей. Курская, Белгородская, Воронежская, Орловская, Брянская, Полтавская. Председатели, главбухи, два десятка районных специалистов и одна делегация целым правлением — из той самой вологодской глуши, откуда весной пришло письмо «напишите, чем кончится»: председатель, прочитав в «Сельской жизни» про семинар, посадил своих в поезд за двое суток пути. Я нашёл его в списках накануне и понял, что один разговор на этом семинаре у меня будет труднее всех докладов.

Программу мы построили по мишкиной сводке, от спроса: юридическое оформление артели — Зинаида Фёдоровна и приглашённый юрист из облисполкома; паи и оплата — Бэла с ведомостями; отношения с колхозом — я, на цифрах выровненной цены; и главное, ради чего всё затевалось, — цеха и журналы руками. Никаких лозунгов, никакого президиума с графином. Хозяйственный ликбез, как выразился Артур, «без хора и знамени».

Кузьмич от роли в программе отказался — «чего я им скажу, пусть смотрят», — но в день семинара с утра встал у весовой, в чистом, с обеими медалями, и простоял там оба потока, отвечая на вопросы, которые ему задавали чаще, чем докладчикам. Вопросы к старику были простые и главные: как люди-то, не грызутся? пьющих куда? молодёжь остаётся? Кузьмич отвечал коротко, по-своему. Про грызню: «Где работа по совести делится — там грызть нечего. Где не по совести — там и устав не спасёт». Про пьющих: «Пьющий при деле меньше пьёт. Без дела — больше. Дело давайте». Про молодёжь — молча показал кепкой на Мишку, тянувшего у весовой свой кабель, и на Андрея, дававшего кому-то разъяснения у тока, и этого ответа хватило. Я потом неделю слышал от Зинаиды Фёдоровны, принимавшей отзывы, что в анкетах семинара самым ценным пунктом программы шёл «дед у весов».

* * *

День семинара выдался по заказу — сухой, с лёгким морозцем по утру, и деревня встретила гостей в полном порядке: не в парадном, а в рабочем, что было предметом отдельной моей гордости. Я с вечера обошёл цеха и не велел менять ничего — пусть стоит как стоит, со затёртым графиком на доске и рабочей обувью у входа. Антонина всё-таки перебелила один простенок — не для гостей, сказала она, а потому что давно собиралась, — и я сделал вид, что поверил.

Автобусы пришли к девяти. Гости высыпали во двор правления — и первое, что сделала эта сотня председателей и главбухов, было одинаково у всех до смешного: они посмотрели не на цеха и не на плакат с программой. Они посмотрели на поля. На зябь, поднятую к зиме, на озимые клинья, на скирды у токов — на всё то, по чему хозяйственный человек за тридцать секунд читает другого хозяйственного человека вернее любого отчёта. Прочитали. Загудели одобрительно. С этой минуты семинар, в сущности, можно было считать состоявшимся: остальное было подробностями.

Смотрели гости ровно тем способом, на который и строился расчёт: руками. Листали журналы по чанам, сверяли температурные листы с графиком, щёлкали костяшками зинаидиных счётов, взвешивали на ладони головку сыра. Один орловский главбух два часа просидел над перекрёстными журналами, потом разогнулся и сказал с чувством: «Я думал — у вас тут фокус. А у вас тут работа». Эту фразу я бы вынес эпиграфом ко всему сентябрю.

Бэла докладывала про паи и оплату с ведомостями в руках, и доклад её стоил отдельного описания. Она волновалась накануне до бессонницы — впервые перед сотней чужих специалистов, — а вышла к доске и через три минуты забыла волноваться, потому что вопросы пошли по делу, а по делу она могла говорить сутками. Когда орловский главбух усомнился в её цифре распределения по коэффициенту трудового участия, Бэла не стала спорить — раздала ведомости и предложила пересчитать самим, вслух, всем потоком. Пересчитали. Сошлось. Аплодировали ведомости — я такого на семинарах не видел никогда.

Зинаида Фёдоровна свою часть — юридическое оформление — отчитала в паре с юристом облисполкома, и пара эта работала, как хорошо подогнанная упряжка: юрист говорил, как положено по закону, Зинаида Фёдоровна — как сделано у нас и почему именно так, и зазор между «положено» и «сделано» она каждый раз закрывала фразой, которую к концу дня записывал уже весь зал: «Закон читайте весь, а не до того места, где вам удобно».

Вопросы шли волнами, и по вопросам было видно, кто чем дышит. Молодые председатели спрашивали про оплату и сбыт. Старые — про райком: «как у вас с районом, не давят?» Главбухи — про налоги и про то, «что будет, когда закон про кооперацию выйдет». Я отвечал на всё, кроме последнего, честно, а на последнее — осторожно: закон будет, готовьте документы так, чтобы пережить любую его редакцию. Совет звучал скучно. Скучно и было надо.

Лысенко присутствовал на утреннем потоке — от обкома, по должности. Ходил следом, писал в блокнот, в обед уехал, на прощание сказав мне свою длинную, по его меркам, речь: «Полезное мероприятие, Павел Васильевич. Я в отчёте так и напишу». Стрельников не приехал и никого не прислал сверх Лысенко, и в этом был свой язык: первый секретарь дал понять, что мероприятие — рабочее, областного шума вокруг него не будет. Попутчик страховал дистанцией.

А вологодский разговор случился под вечер, после второго потока, когда гостей развели по автобусам, а вологодские, ночевавшие у нас, остались. Председатель — фамилия его была Кашин, и был он моих лет, только выношенных тяжелее — нашёл меня у правления и спросил без подходов, по-вологодски окая:

— Письмо моё весной получали? Ну вот я и приехал посмотреть, чего вы мне тогда не дописали. — Он повёл подбородком на цеха, на ток, на улицу. — Теперь вижу. Дописывать-то, выходит, и нечего: работать надо, вот и весь секрет. А только я вам тот же вопрос задам, глаза в глаза. Чем кончится, Васильич? Вся эта музыка — кооперация, гласность, семинары ваши. Я не для подковырки спрашиваю. Мне людей вести. Мне знать надо, куда.

И я ответил ему глаза в глаза то единственное, что мог ответить честно, не выдав ни себя, ни календаря на осень-88:

— Кончится по-разному, Иван Демидыч. Музыка — она приходит и уходит, я при четырёх генсеках хозяйствую, насмотрелся. А земля остаётся, и люди остаются, и навык остаётся. Веди людей к навыку. Что бы ни кончилось — навык не отнимается. Это единственное, что я знаю наверняка.

Кашин помолчал, пожевал губами — манера у него была почти кузьмичовская.

— Навык не отнимается, — повторил он. — Ладно. С этим жить можно.

Утром вологодские уезжали первыми, до света, — им двое суток пути. Я вышел проводить. Кашин, уже от автобуса, вернулся, протянул руку и сказал последнее:

— Ты вот что, Васильич. Ты письма-то мои… ну, если ещё напишу — отвечай. Не по делу даже. Просто чтоб знать, что вы тут стоите. Нам, дальним, это знание — как маяк: светит, и ладно, и курс есть. — Он сжал руку и пошёл к автобусу, окая на ходу уже своим, домашним: — Стойте тут, куряне. Светите.

Я записал это в блокнот, как записывал теперь всё, что весило: «Кашин: „светите“. Двести семьдесят писем — это не почта. Это карта маяков». Сто свидетелей разъезжались по стране, и каждый увозил то, чего не печатают в сводках: увиденное своими глазами. Если Корытин прав и впереди поворот — эти сто пар глаз были лучшей страховкой из всех, какие я мог купить за один сентябрьский четверг.

* * *

Закон о госпредприятии вступал в силу с первого января, и с октября мы, не дожидаясь, начали то, что я для себя называл переводом хозяйства на военное положение мирного времени.

Внешне не происходило ничего. Сев озимых прошёл в срок. Цех работал. Магазин на Семёновской — Артур открыл его пятого октября, без ленточки — уговор остался в силе: просто отпер двери в восемь утра, и к обеду очередь стояла до трамвайного поворота. Я приехал к открытию — слово держать надо, — но роль моя свелась к покупке: взял головку тминного и кило творога, расплатился в кассу под зинаидин чек — первый чек нового магазина ушёл, по настоянию Артура, в рамку. «Депутат — первый покупатель, а не разрезатель ленточек, — объяснил он свою режиссуру. — Пусть напишут, если хотят. Такое даже Сафонову не вывернуть». Продавщиц Артур набрал из приезжих деревенских девчат, учил их неделю сам, и торговали они с той домашней повадкой, от которой городская очередь, привычная к хамству, слегка терялась и возвращалась назавтра проверить, не показалось ли. А внутри, в бумагах, шла работа, которую видели только четверо: я, Зинаида Фёдоровна, Бэла и Мишка.

Двойная документация. Не в том смысле, в каком это слово понимает ОБХСС, — а в обратном: каждый документ артели мы дублировали в форме, готовой к любой из трёх редакций будущего закона о кооперации, которые ходили в проектах. Устав — в трёх вариантах соответствия. Паевые ведомости — с расчётом под обе модели налогообложения. Договоры с колхозом — с запасными формулировками, вступающими в силу «в случае изменения законодательства». Мишка перевёл всю отчётность в свою систему двойных журналов так, что любая будущая комиссия могла получить любой срез за час. Это была скучнейшая работа года. И самая важная: я-то знал, что закон выйдет в мае, что за ним придёт бум, за бумом — налоговый удар восемьдесят девятого, а за ним — время, когда выживут только те, у кого бумаги держат любую погоду.

Проекты закона мне возил Корытин — все три редакции, по мере хождения, с пометками, чья рука где чувствуется. По его чтению выходило, что битва идёт между «разрешить и обложить» и «разрешить и не заметить», и победит, скорее всего, первая школа, потому что у второй нет людей в финансовых органах. Я читал проекты вечерами, как когда-то читал закон о госпредприятии, и пометки мои на полях становились всё короче: к третьей редакции я уже не анализировал — я сверял с тем, что помнил, и память сходилась с проектом в восьми пунктах из десяти. Оставшиеся два я выписал отдельно и заложил в документы запасными формулировками. Если и они сойдутся — наша артель встретит май восемьдесят восьмого года самым подготовленным хозяйством страны, о чём не будет знать никто, кроме четверых.

Той же осенью прошла отчётная сессия облсовета — моя вторая, уже без телевидения и без новизны: рабочая, с прениями по бюджету. Я выступил один раз, по сельскому здравоохранению, с вериным списком укладки в качестве приложения — и комиссия облздрава, к моему сдержанному изумлению, приняла программу «сестринских постов» по кустовому принципу для трёх районов, в порядке эксперимента. Вера, узнав, отозвалась в своём жанре: «Эксперимент — это когда боятся сказать „давно пора“». Но списки для трёх районов села составлять в тот же вечер.

Зинаида Фёдоровна, единственная, спросила однажды напрямую — без обиняков, по-стариковски:

— Павел Васильевич, я сорок лет учёт веду. То, что мы сейчас делаем, делают перед большой проверкой или перед большой бедой. Вы которую ждёте?

— Обе, Зинаида Фёдоровна. Порядок их прихода не знаю, — соврал я ровно наполовину. — Знаю, что обе примут наш учёт как личное оскорбление. Хочу посмотреть на их лица.

Она усмотрела в этом профессиональный вызов и работала после этого, по-моему, с удовольствием.

* * *

Дома эти осенние недели жили своим новым распорядком большого дома. По средам и воскресеньям — Катя: голос из Воронежа креп с каждым звонком, в нём появились незнакомые словечки, имена подруг и преподавателей, целый мир, который мы с Валентиной осваивали заочно, как географию чужой страны. Мишка заселился в свою комнату при мастерской в конце октября — с матрасом, паяльником и трофейной банкой кофе — и приходил ужинать по вторникам и пятницам, твёрдо, как по графику, в чём я подозревал материнскую дипломатию. Валентина осваивала науку готовить праздники — своё летнее слово она держала: к ноябрьским заранее списалась с обоими детьми, спланировала меню на полный состав и объявила мне, что «большой дом — это дом, который умеет собираться». Я не возражал. Я вообще заметил, что возражать ей в эту осень не хочется ни по одному пункту.

А двенадцатого октября, в понедельник, Дымов позвонил вне своего обычного расписания — с утра, до девяти, что у него означало степень срочности выше средней.

— Павел Васильевич, новость из разряда «вы были правы, но радости мало». В обком поступила записка. Из Брянской области, по партийной линии, через орготдел ЦК — то есть официально, с регистрацией, не анонимка. Называется «О необходимости изучения опыта и практики артельных хозяйств в свете задач укрепления социалистической законности». Одиннадцать страниц. Я читал. Написано грамотно, со ссылками на прессу — и на «Кормушку», и, что любопытно, на «Хозяев»: дескать, даже центральная печать отмечает особый размах. Фамилий — ни одной. Адресов — ни одного. Но из одиннадцати страниц девять написаны человеком, который знает структуру вашей артели изнутри: цены, паи, договорную схему с колхозом. По состоянию на конец восемьдесят шестого года.

— Подпись.

— Подпись стоит «группа коммунистов». Но сопроводительное письмо от Брянского обкома подписано заведующим орготделом, а в листе согласования, — Дымов сделал паузу, и я услышал, как он переворачивает страницу, — в листе согласования среди готовивших значится инструктор райкома Семихин А. И.

Вот и вышел из тени человек с тяжёлыми часами. Не статьёй, не доносом — запиской «о необходимости изучения», самым безопасным жанром аппаратной войны: предложить изучить — это не обвинить, это проявить принципиальность. Отказать в изучении нельзя — время гласности. Согласиться — значит запустить комиссию, которая поедет «изучать» с заранее собранной фактурой конца восемьдесят шестого года.

И жанр, и момент были выбраны грамотно, отдадим должное. Записка легла в обком через две недели после нашего семинара — то есть после того, как «изучение опыта» прозвучало из уст самого облисполкома: Семихин разворачивал наше же оружие, наши же слова, только остриём обратно. Изучали? Прекрасно. Давайте изучать глубже — «в свете задач укрепления законности». И фактура конца восемьдесят шестого была выбрана не по бедности: именно тогда, до регистрации в союзном реестре, до министерского акта, до публикации отчётности, наша документальная оборона была на полштыка мельче нынешней. Бить решили в самое старое место кладки. Значит, изнутри постройки её с тех пор не видели. Это, среди прочего, была хорошая новость: год работы «в совершенном виде» противник в своей картотеке не имел.

— Фактура по восемьдесят шестой год, говорите. А по восемьдесят седьмому у них, выходит, ничего?

— По восемьдесят седьмому у них областные сводки и ваша публикация в «Заре». То есть — ваша версия событий, проверенная райфинотделом. — В голосе Дымова послышалось что-то почти похожее на удовольствие. — Занятно выходит, Павел Васильевич: вы свою оборону опубликовали раньше, чем по вам выстрелили. Я такое в аппаратных делах видел дважды за жизнь, и оба раза это делали люди, которым потом завидовал.

— Что Стрельников?

— Стрельников расписал записку Лысенко с резолюцией «рассмотреть в установленном порядке». Это самая холодная из возможных резолюций — без сроков и без оргвыводов. Но не рассмотреть совсем он не может: бумага зарегистрирована в ЦК. — Дымов помолчал. — Думаю, до Нового года будет тихо: конец года, отчёты, не до того. А в начале восемьдесят восьмого ждите движения. У вас есть месяца три, Павел Васильевич.

Я опустил трубку на рычаг и посмотрел в окно. За окном стоял октябрь — ясный, сухой, с убранными полями и спокойным дымом над крышами. Деревня жила своим обыкновенным понедельником: у мастерской Лёха гонял двигатель, от школы шла стайка первоклассников, у магазина разгружали хлеб. И я отметил, что новость, от которой год назад у меня свело бы плечи, сегодня легла в голову ровно, как входящая в журнал регистрации: номер, дата, содержание, срок исполнения. Сто свидетелей разъехались по шести областям и помнили то, что видели. Документы лежали в трёх вариантах соответствия, и четыре описи отделяли нас от фактуры противника. Зерно — все тридцать четыре центнера с гектара — лежало в закромах, не на знамени. Оборона, которую мы строили с февраля, оказалась построена в срок — на полштыка раньше, чем по нам решили ударить.

Вечером я собрал малый круг — Зинаиду Фёдоровну, Мишку, по телефону Артура — и сказал каждому одно и то же, без драматизации: с января возможна комиссия, готовность по документам — к Новому году, работаем как работали. Зинаида Фёдоровна выслушала и спросила только: «По какой год фактура у… интересующихся?» По восемьдесят шестой, сказал я. Она позволила себе то, что позволяла раз в пятилетку, — улыбку в одну восьмую: «Тогда им будет любопытно. У нас с тех пор четыре описи сменилось». Артур в трубке помолчал и подвёл итог по-своему: «Год назад от такой новости я бы ночь не спал. А сейчас послушал — и знаешь, Дорохов, чего хочу? Чаю хочу. Это ты нас так выучил или мы сами?» Я сказал, что не знаю. И простился раньше, чем захотелось ответить красиво.

Я открыл блокнот и записал: «12.10. Семихин — записка через Брянск, фактура конца 86-го. Резолюция холодная. Три месяца. Время глагола: успели — почти всё уже 'сделано»«. Подумал и добавил последнюю строку, спокойную, как метеопрогноз: 'Что ж. Изучайте».