Глава 61

Эсмира

Стоило им отойти на пару футов от арки, как их поглотила абсолютная, осязаемая тьма.

— Что это, во имя всех богов, за магия? — прорычал Дрэвин.

Они одновременно обернулись назад, туда, откуда пришли: снаружи, за пределами прохода, по-прежнему ярко сияли утренние лучи, пробивающиеся сквозь туман.

— Это определенно странно, — прошептала она, нахмурившись. Эсмира моргнула, и её глаза привычно осветили пятачок земли, на котором они стояли. Покрутив головой, она осмотрелась по сторонам: — Возможно, именно эта чертовщина и удерживает всех жителей Мэриниса здесь, на дне.

Дрэвин повернулся к ней; в тусклом сиянии её глаз было видно только его лицо.

— Но как тогда они вообще смогли выбраться в те пещеры и схватить нас, когда мы только прибыли?

Эсмира шумно выдохнула и пожала плечами:

— Нужно идти дальше.

Она сделала еще несколько шагов вниз по лестнице и резко замерла, отчего Дрэвин по инерции врезался ей прямо в спину. Его руки мгновенно обвили её талию, чтобы удержать от падения, и от этого жеста глаза Эсмиры удивленно расширились. Оставаясь в его кольце, она развернулась к нему лицом; его ладонь теперь покоилась на её пояснице.

— Есть какая-то причина, по которой ты остановилась? — спросил он.

На её лице заиграла лукавая ухмылка:

— Я как раз собиралась предложить тебе осветить нам дорогу, — она дразняще провела пальцами по велсинитовому браслету, сжимавшему его запястье.

Он сердито зыркнул на неё, хотя в его голосе прозвучали нотки явного веселья, когда он ответил:

— Очень смешно.

Дрэвин выпустил её, и Эсмира легким взмахом руки сотворила несколько парящих в воздухе бирюзовых сфер.

— Воображала, — беззлобно фыркнул Дрэвин с тихим смешком, заставив её улыбнуться в ответ.

Они начали осторожно спускаться по ступеням, и сырая земля под ногами полностью глушила их шаги. Пульс Эсмиры учащался; чем дальше они углублялись, тем сильнее давила на них эта глухая, зловещая тишина.

— Может, это не тот туннель? На карте вроде было несколько отметок. Нам стоит вернуться и поискать в другом месте? — спросил Дрэвин.

Её челюсть упрямо сжалась: она знала, что времени у них в обрез. И вдруг туннель резко расширился, а в самой темноте словно что-то неуловимо изменилось.

— Нет, — прошептала она, поворачиваясь и глядя на него снизу вверх. — Мы именно там, где должны быть.

Эсмира снова почувствовала этот зов. Тот самый, что вел её сюда, к её дому и народу. Он вибрировал в каждой её косточке — вот только звал он не назад, к королевству… а вперед.

Её шаги ускорились, и Дрэвин не отставал. Буквально через мгновение они ступили под своды огромного открытого грота, и стоило Эсмире оглядеться, как у нее от удивления перехватило дыхание.

Кристаллические стены, текстурой напоминающие чешую. Обросшие плющом древние колонны, взмывающие из земли. Огромное, пустое храмовое пространство, в которое они попали после победы над чудовищами, охранявшими Мэринис. И, наконец… её взгляд упал на небольшую чашу — ту самую, которая показала ей гибель королевства, стоило ей тогда прижать ладонь к руне в самом центре.

— О боги, — прошептала она и сорвалась на бег, а её бирюзовые огоньки устремились следом за ней.

— Эсмира, стой! — крикнул Дрэвин, но она даже не думала останавливаться.

Эта чаша снова манила её к себе, и теперь она наконец поняла, почему бассейн в башне Сирены показался ей таким до боли знакомым.

Она замерла перед постаментом, ведя пальцами по каменному ободку. Но что поразило её сильнее всего — чаша больше не была пустой и высохшей, какой они увидели её в первый раз. Она была полна воды, поверхность которой оставалась абсолютно неподвижной, превращаясь в идеальное зеркало.

Эсмира вглядывалась в собственное отражение, надеясь увидеть что-то большее, как и в прошлый раз… но её встретил лишь собственный призрачный, затравленный взгляд. Секунду спустя прямо рядом с ней появилось отражение Дрэвина.

Он накрыл своими ладонями её пальцы, которыми она намертво вцепилась в края чаши, и осторожно, мягко отстранил её руки от камня:

— Ну и что я говорил тебе насчет того, чтобы трогать незнакомые вещи, Дикий Огонь? — его голос был тихим, мягким и ровным.

Но всё, что она могла делать в этот момент, — это продолжать неотрывно смотреть на их общее отражение в темной воде.

После нескольких мгновений тяжелого молчания она поймала его взгляд прямо в этой водной глади:

— Я ведь так и не рассказала тебе, что именно эта штука показала мне в тот день, верно?

Он нахмурился и покачал головой:

— Что ты имеешь в виду?

Эсмира с трудом сглотнула вставший в горле ком:

— Она показала мне всё. Падение Мэриниса.

Глаза Дрэвина медленно расширились, когда она повернулась к нему лицом. Его ладони тяжело опустились на край камня, зажимая её в ловушку между собственным телом и этой чашей, похожей на древний фонтан.

— Ты видела это?

Она судорожно вдохнула:

— Я как будто сама была там. Стояла в самом центре этого кошмара. Я чувствовала всё, слышала всё. Панику. Крики. Детей, зовущих своих матерей, — она на мгновение умолкла и, когда заговорила снова, её голос опустился до едва различимого шепота: — Рев волн, поглощающих улицы.

Дрэвин осторожно положил ладонь ей на плечо:

— В этом не было твоей вины. Ты не можешь нести на себе груз того, что произошло. Ты была младенцем. Ты никак не могла контролировать то, что Сайрус натворил в тот день.

Острая боль обожгла глаза, и слеза сорвалась с её ресниц. В животе разлилось удушающее чувство — смесь сердечной боли, сожаления, ярости и такой глубокой скорби, о существовании которой она раньше и не подозревала.

Эсмира снова перевела взгляд на застывшую воду:

— Я знаю, что мой отец — ужасный человек, — она сглотнула. — Он вылепил из меня ту, кем я являюсь сейчас, и это не менее жутко. Я чудовище почище, чем он когда-либо был…

— Эсмира, — перебил её Дрэвин, и его взгляд пронзил её отражение в воде. — Ты не чудовище.

Она резко развернулась к нему, её ноздри гневно раздулись, пока она пыталась подавить подступающие к горлу эмоции:

— Ты не знаешь меня, Дрэвин Роу.

Его взгляд не дрогнул ни на секунду, оставаясь прикованным к её глазам, даже когда она повысила голос.

— Ты можешь продолжать твердить себе это, Дикий Огонь. Но ты сама знаешь, что это неправда.

Сердце Эсмиры едва не раскололось надвое, готовое выплеснуться к его ногам, потому что в глубине души она знала — он чертовски прав.

Эти долгие, полные тоски взгляды, которые он украдкой бросал на неё с самой первой их встречи в таверне; доброта, которую он раз за разом проявлял, даже когда она этого совершенно не заслуживала. Дрэвин был единственным, кто попытался спасти её там, у входа в пещеру, обрекая себя на погибель вместе с ней, когда они сорвались в бездну, пока грот рушился вокруг них. И с тех пор в каждый чертов момент всё, что его по-настоящему волновало… это она.

Но она не могла признать, что видит это. Эсмира едва была готова признаться в этом самой себе, не говоря уже о том, чтобы произнести вслух. Ей нужно было поднять королевство и спасти отца от проклятого забвения.

Дрэвин, хоть и стал её единственным якорем, удерживающим остатки рассудка, одновременно превращался в опасное отвлечение от всего, что действительно имело значение. Отвлечение, которое она не могла себе позволить, как бы сильно её к нему ни тянуло.

— Ну да, конечно… — начала Эсмира. — Сайрус — ужасный человек. Честно говоря, в нем намешано много всего. Как и во всех нас, полагаю. Был ли он хорошим отцом? Нет, — она издала короткий смешок, отчего Дрэвин удивленно вскинул бровь, хотя в его глазах промелькнула искра понимания. — Но до мозга костей он оставался лидером. И пусть он творил жуткие вещи, он всегда заботился о тех, кто был ему дорог. О своей команде и обо мне, — она судорожно выдохнула. — Он умеет любить. Просто совершенно не знает, как это показывать.

Дрэвин поднял руку и подушечкой большого пальца мягко смахнул слезу с её щеки:

— Ты уверена, что мы сейчас говорим о твоем отце, Дикий Огонь?

Её губы приоткрылись:

— Я дочь своего отца, полагаю.

Он издал короткий смешок сквозь ноздри, но позволил ей продолжить.

— Я пытаюсь сказать… если то, что он забрал меня, и послужило причиной затопления королевства… не думаю, что он знал о таких последствиях. Возможно, он действительно пошел на это лишь потому, что предвидел мою силу и хотел забрать эту магию себе. В конце концов, он пират, и лучший из них. И, может, я никогда не узнаю всей правды, но…

— Но ты всё равно его любишь, — закончил за неё Дрэвин. — Он твой отец. Он был им на протяжении веков, и независимо от того, как именно он тебя воспитывал, он проявлял к тебе любовь.

Она пораженно замерла от того, с какой легкостью он подобрал слова, которые она сама боялась даже озвучить в мыслях.

— Как думаешь… ты сам когда-нибудь сможешь найти в себе силы полюбить своего отца?

Если уж Эсмира любила человека, который превратил её в оружие, возможно, Дрэвин испытывал нечто похожее к своему родителю?

Взгляд Дрэвина мгновенно потемнел:

— Я бы хотел сказать, что чувствую то же самое, что и ты. Но его приоритетом всегда была и будет власть. Он доказал это в тот самый день, когда отдал наши души Ираху, когда мы были еще младенцами. Атлас, его наследник, для него на втором месте после этого.

Король променял души собственных сыновей на власть? Ей безумно хотелось расспросить его подробнее, докопаться до истины в легендах о наследниках Лефирина и о том, как именно они получили свои силы, но глухая боль в его голосе заставила её прикусить язык.

— Я понимаю, что Атлас — его наследник, но ты ведь тоже его сын, — произнесла она, чувствуя, как в венах закипает злость при мысли о правителе, который готов выбросить собственного ребенка на обочину только потому, что тот родился вторым.

Дрэвин издал безжизненный смешок и потер сзади шею:

— Всё сложно, — он надолго замолчал с абсолютно непроницаемым лицом. Но затем его голос сделался жестким: — Некоторых отцов не волнует цена их жестокости — только конечный результат. Мой даже глазом не моргнет, если моя собственная сила поглотит меня, и я превращусь в пепел. Единственное, о чем он станет горевать, — это об утрате грозного Феникса Лефирина.

Эсмира отвела взгляд, чувствуя, как от нахлынувшего сострадания болезненно сжимается желудок. Ей отчаянно хотелось потянуться к нему, найти хоть какие-то слова, способные унять эту боль, скрытую за его ожесточенным взглядом, но всё казалось пустым и ничтожным. Всё это время она думала, что понимает его чувства, списывая это на обычную сыновнюю обиду или бунт против венценосного отца, но здесь крылось нечто куда более глубокое и страшное.

Пусть Сайрус и отличался жестокостью, в конце каждого дня она твердо знала: он заботится о ней и её благополучии. В их последнюю встречу на борту «Ночного Призрака» они спорили как раз об этом.

А вот отец Дрэвина просто отправил сына в море, ни капли не волнуясь, вернется ли тот назад. И хотя Эсмира понимала, что упускает множество важных деталей их взаимоотношений, теперь ей стало ясно, почему королю Роу было так легко отказаться от собственного сына, когда она его похитила.

Ему действительно всегда было плевать на Дрэвина. И Эсмира поймала себя на мысли, что с огромным удовольствием сама бы подожгла этого короля, упиваясь зрелищем того, как он горит.

Прежде чем она успела расспросить о чем-то еще, Дрэвин резко отвернулся, переведя взгляд на стены.

— Но хватит об этом, — глухо пробормотал он. — Возможно, я упустил что-то из виду, пока ты лежала без сознания, а я здесь всё осматривал. В конце концов, я просто побоялся оставлять тебя на земле совершенно беззащитной.

«Я побоялся оставлять тебя». В груди разлилось странное, щемящее тепло, заставив сердце сладко трепетать.

Дрэвин отошел от нее, внимательно изучая настенную резьбу на самом краю грота. Она молча наблюдала за ним, а её сердце всё еще оставалось тяжелым от того, как много боли он только что открыл ей в нескольких коротких фразах.

Дрэвин был точно так же потерян, как и она. Точно так же одинок.

Эсмира не могла не почувствовать, как между ними крепнет странная, пугающая близость — невидимая связь, выкованная из общих шрамов и разных дорог, которые каким-то чудом привели их в одну точку.

Половина сотворенных ей водяных огоньков последовала за ним, пока он прохаживался у дальней стены пещеры. Она принялась пристально разглядывать камни и пол в поисках малейших признаков скрытого прохода — чего-то, что они могли проглядеть, когда только очутились здесь, до того как вокруг разразился хаос.

Эсмира вздохнула, запустив пальцы в волосы и рассеянно накручивая прядь на палец; она физически ощущала, как колоссальный вес купола Мэриниса давит ей на плечи.

И именно в этот момент до нее наконец дошло, где именно они находятся.

Её глаза удивленно расширились, а затем сузились, впиваясь в очертания определенных колонн и резных узоров. Она лихорадочно завертела головой, осматривая всё вокруг.

Это была вовсе не пещера.

Это был храм.

У каждого королевства имелся свой храм, посвященный его правящему божеству. И это место, в самом центре которого они сейчас стояли, было святилищем, воздвигнутым в честь богинь моря.

— Все боги… — прошептала она с приоткрытым ртом, запрокидывая голову к куполообразному своду.

А затем её взгляд наткнулся на некогда величественные каменные изваяния Калипсо и Нарисы. Их фигуры восседали на исполинских тронах, наполовину разрушенных и испещренных глубокими трещинами, сплошь облепленных плющом и морским мхом.

Секунду спустя тишину прорезал голос Дрэвина:

— Иди сюда. Кажется, я кое-что нашел.

Пульс Эсмиры участился; она бросилась к нему, лавируя между острыми обломками скал и поваленными колоннами. По мере того как она огибала древние статуи, темнота становилась всё гуще, и наконец она замерла рядом с ним.

— Это дверь, — произнес он, словно обращаясь к самому себе, и бережно смахнул толстый слой мха, обнажая скрытые под ним рунические символы.

Эсмира сделала шаг ближе, вглядываясь в самый центр каменной плиты: там, окруженное плотным кольцом рун, красовалось то самое изображение трезубца и змея из его книги. Символы словно несли дозор вокруг эмблемы, защищая и охраняя её.

— Дрэ, — тихо начала она, и готова была поклясться, что при этом прозвище его тело на мгновение напряглось. — Думаю, этот символ — герб. Фамильный герб династии Эресс.

Он шумно выдохнул:

— Это многое бы объяснило. Но почему тогда его нет больше нигде в Мэринисе? Обычно гербы повсюду: на знаменах… выбиты на оружии. А у них ничего. Единственные места, где мы это видели…

— Книга и арка, которая привела нас сюда, — закончила она за него. — Зачем Сирене скрывать наш фамильный герб?

— Я уже готов ставить под сомнение абсолютно всё, что связано с ней, — признался он.

Вновь сосредоточившись на двери, она протянула руку и едва заметно коснулась пальцами холодного камня. От её прикосновения резные узоры слабо замерцали — точно так же, как мерцали те, другие руны, когда они только наткнулись на пещеру.

Эсмира не могла отрицать этот магнетический зов, который словно манил её за стену.

— Я знаю, что взял себе в привычку твердить тебе, чтобы ты ничего не трогала… — начал Дрэвин, и на её лице сама собой проступила улыбка. — Но этой вещи, я думаю, тебе как раз стоит коснуться, — он отступил в сторону, медленно кивнув, и его ямочка на щеке проступила во всей красе.

— Там, за ней, что-то есть, — произнесла она. — Я чувствую это.

Его взгляд перехватил её взор:

— Тогда, возможно, тот зов, что ты ощущала всё это время, вел тебя вовсе не к самому королевству… а к тому, что заперто здесь.

— Да, — прошептала она.

Сделав глубокий, успокаивающий вдох, Эсмира прижала ладонь к самому центру символа трезубца, чувствуя, как могильный холод камня просачивается сквозь кожу.

Свечение эмблемы стало ослепительным, стремительно перетекая на все окружающие её руны. Дверь содрогнулась, вокруг них разнесся глухой, утробный рокот, а затем каменная плита внезапно провалилась вниз, словно скользнув в потайной карман в земле.

Эсмира отпрянула, вскрикнув от неожиданного грохота, но Дрэвин вовремя подхватил её, уверенно положив ладони ей на бедра и удерживая на месте. В этот миг она поймала себя на отчаянном желании сильнее прижаться к нему, раствориться в этих руках.

Перед ними взметнулись исполинские клубы вековой пыли, принеся с собой тяжелый, удушливый запах спертого, солоноватого воздуха.

Когда пылевая завеса наконец осела, их взору открылась темная палата.

Они обменялись быстрыми взглядами, и Эсмира взмахом руки направила водяные огоньки внутрь. Сферы послушно поплыли вперед, рассеивая мрак и освещая им путь.

В самом центре этого зала, на возвышающемся каменном помосте, покоились две массивные каменные плиты, по бокам которых были выбиты длинные ряды рун. А на стене прямо за ними в бирюзовом свете огоньков зловеще блеснули лезвия двух кинжалов.

— Это склеп, — едва слышным шепотом проговорила она.

Стены палаты были усеяны глубокими прямоугольными нишами, высеченными в скале и напоминающими разинутые рты. Пыль плотным слоем покрывала их края, а паутина драпировала запечатанные гробницы, точно погребальная вуаль.

Дрэвин подошел ближе к помосту в центре, его взгляд замер на вырезанных символах:

— Должно быть, именно здесь династия Эресс находит свой последний приют.

Странное, ни на что не похожее чувство захлестнуло её — ощущение, которое, казалось, пустило корни в самый мозг её костей. Не раздумывая, Эсмира шагнула на помост, пока Дрэвин остался стоять внизу, неотрывно и настороженно наблюдая за ней.

На вершине покрытых рунами плит покоились абсолютно нетронутые временем скелеты. Но не это приковало её взор: на останках усопших отчетливо виднелись точно такие же отметины, какие носила её собственная плоть. Очертания знаков были выжжены прямо на костях мертвецов.

Когда она замерла над ними, в её груди вспыхнуло дикое, пугающе интимное чувство — словно невидимая нить намертво привязала её к этим костям, рассыпанным по камню.

— Дикий Огонь?

Она знала, что Дрэвин стоит рядом, но его голос прозвучал так, будто доносился из другой вселенной.

По спине пробежала яростная дрожь — не от сырого, холодного воздуха, а от древней магии, что глухим шепотом заструилась по её венам, откликаясь на зов.

Это притяжение началось как легкий, едва уловимый толчок в груди, который в одно мгновение превратился в глубокую, невыносимую боль.

«Коснись её», — прошептала сирена внутри нее.

Рука Эсмиры сама собой потянулась к иссохшим костям, и последним, что долетело до её сознания, был отчаянный, полный дикого испуга крик Дрэвина. В его голосе было столько боли, столько чистой, неразбавленной паники. Но к тому моменту, когда её разум осознал, что он кричит «нет», было уже слишком поздно.