Пролог

Свет, яркий и ослепляющий, вырвался из замковых шпилей. Мужчина в панике посмотрел назад, мчась по затапливаемым улицам Мэриниса. Морская вода просачивалась в его кожаные сапоги, пока его мозолистые руки нервно прижимали кричащего младенца к груди.

Уворачиваясь от объятых ужасом горожан и перепрыгивая через разрушения, ниспосланные богами, он заставлял свои ноги нести сокровище, которое он держал, как можно дальше, прежде чем они будут поглощены вместе с королевством.

Его бег стал отчаянным; он сражался за выживание не только самого себя, но и того, кто лежал в его руках. Кирпичи падали с неба, рушась вокруг него, пока земля дрожала.

Мэринис погружался на дно теперь быстрее.

Сигналы тревоги зазвучали из рогов-раковин, установленных на каждой спиралевидной башне города — предупреждение о том, что должно было произойти. Предупреждение о том, чему он сам помог случиться.

Крики как людей, так и мерфолков окружали его, наполняли его уши до тех пор, пока оглушительный шум бездны, проглатывающей королевство, не превратился в не более чем далекое жужжание.

Сопротивление воды заставило мужчину замедлить бег. Запыхавшись, он спрятался за зданием, в то время как трещины расходились по кирпичам.

Крики малышки прекратились, и он рискнул взглянуть на ее подобное фарфору лицо. Глаза такие же синие, как самая яркая лагуна, встретились с его собственными, и он снова крепко прижал ее к себе, пока вода поднималась до его колен. Лорд пиратов знал, что держит жизнь более ценную, чем любое золото, и был готов рискнуть ради нее своей собственной.

Все, что ему нужно было сделать — это вернуться к своему кораблю, где его ждала команда.

— Он пошел в ту сторону! — возглас ошеломил его; источник его находился всего в нескольких футах.

Он никогда не был трусливым человеком, но он знал, что смерть будет лучшим последствием, чем то, что выпадет на него самого и синеглазую малышку, если их поймают.

Заставляя свои ноги нести их вновь, он проталкивался сквозь сопротивление прибывающих вод, пока не достиг тайного, скрытого входа в столицу королевства — системы пещер, которая вела к небольшому островку у побережья, где был привязан и ждал пинас.

Когда волны стали по грудь, он держал ребенка над головой; вода плескала мужчине в лицо, попадая в горло, а ее соленый привкус жег ноздри. Он стремительно продвигался сквозь пещеру, пробираясь сквозь тьму так быстро, как только могли нести их ноги. Даже на расстоянии в милю от входа в подземную пещеру рев волн наполнял его смертные уши, и когда эхом отозвался громкий грохочущий звук, он осмелился оглянуться.

Пещера начала обрушиваться. Земля дрожала и крошилась под его ногами, словно тонула вместе с Мэринисом, отделяя их от пути, которым они пришли. Это наполнило его страхом перед всеми богами. Он вновь рванулся вперед, стиснув зубы и пробежав, казалось, целую милю, пока не достиг другой стороны. Острые, зазубренные скалы встретили их за зевом пещеры. Затем, вдали, его глаза упали на пинас, маленькие белые паруса которого яростно раскачивались на волнах.

Пират славился своей беспощадной жестокостью, но он обращался с младенцем с удивительной нежностью, укладывая его в лодку и переваливаясь через ее борт. Он схватился за весла и начал грести в сторону открытого моря, пока вода прибывала со всех сторон, устремляясь к Мэринису.

Как бы сильно он ни греб, как бы отчаянно ни напрягались его мускулы, течения были слишком велики. Каждый шаг прочь от королевства каким-то образом приближал их к его тонущему центру.

Вглядываясь в глубины под ними, можно было заметить, как под поверхностью мерцает чешуя: мерфолки покидали свой дом.

Глаза мужчины на лоб полезли, его челюсть отвисла от удивления, когда то, что началось как рябь на волнах, стремительно выросло, поглощая всё за собой. Хлынул водоворот, самый большой из тех, что он когда-либо видел; и закружил их в своих бурлящих водах, вырывая весла из рук и разрывая дерево на крошечные щепки.

Лорд пиратов всегда знал, что его смерть придет от рук его величайшей любви — моря. Если бы не его новые планы, он бы приветствовал ее всем сердцем, встречая ревущие волны так, словно они были давно потерянной возлюбленной, зовущей его и манящей в свои глубины.

Злобные вопли и шипение наполнили воздух: сирен затягивало в тонущее королевство вместе с лодкой. Даже сила могучих хвостов сирен не могла спасти их от быстрых течений. Крики ужаса жителей Мэриниса эхом отдавались в его ушах, соперничая с громоподобным звуком ревущего моря.

Лунный свет скрылся за туманными облаками, окутывая их тонущий мир почти полной тьмой. Мерцающие огни — мерлайты — подмигивали там, где они еще оставались на спиралевидных башнях, пока один за другим не погасли.

Затаив дыхание, он ждал, когда море заберет их жизни, как вдруг сила, столь же великая, как боги, воспротивилась бурлящим приливам. Их маленькую лодку вытолкнуло из хватки водоворота, словно сам океан защищал их. Течения, вызванные магией, тащили их прочь, пока они не достигли края воронки, и самый высокий шпиль замка остался единственным, что уцелело от Мэриниса — прямо перед тем, как из него вырвалась чистая, первозданная мощь, ослепительная, как полуденное солнце.

Он зажмурил глаза, инстинктивно прикрывая младенца, пока их пинас качался на волнах.

А затем шторм исчез, так же быстро, как обрушился. Море стало жутко тихим и неподвижным.

Глаза медленно открылись, пытаясь привыкнуть к темноте, и обнаружили, что некогда великое морское королевство прекратило свое существование, оставив после себя лишь несколько пузырьков. Мужчина не мог перевести дух, его грудь стремительно вздымалась и опадала, пока он пытался осознать то, чему только что стал свидетелем.

Внезапно младенец разразился истошным, режущим слух криком. В тот же миг пронзительная боль вспыхнула в груди пирата, словно кто-то вонзил заточенное лезвие прямо в его сердце.

Рев агонии вырвался из горла лорда пиратов, вторя крику ребенка. Это было непохоже ни на какую боль, что он чувствовал прежде; он был полностью уверен, что душа покидает его тело, разрывая его на части, вырываясь из грудной клетки.

Резким движением он разорвал на себе рубашку и приложил ладонь к сердцу. Глаза мужчины расширились, он заморгал, думая, что это игра лунного света. Он поднёс ладонь к лицу и увидел, что она покрыта чёрной жидкостью, вытекающей из незаживающей раны на груди

Это была кровь. Его кровь. Только она больше не имела своего багряного оттенка и казалась такой же разложившейся, каким теперь ощущалось его сердце.

Призрачные облака тумана рассеялись в небе, и он взглянул на дрожащего младенца, покоившегося в его другой руке. Его челюсть отвисла, когда глаза наткнулись на причину её воплей боли.

Над её сердцем не было черной кровоточащей метки, как у него, но вместо этого плоть теперь покрывали узоры, напоминавшие ожоги. Завитки и замысловатые рунические орнаменты спускались по её рукам и позвоночнику.

Его большой палец провел по ним; он с удивлением обнаружил, что отметины не были выпуклыми или горячими на ощупь. Они словно впитались чернилами в её новорожденную кожу.

— Блэквуд! — его имя эхом разнеслось в воздухе, перекатываясь по успокаивающимся волнам.

Его взгляд метнулся в сторону шума и обнаружил «Ночного Призрака», плывущего туда, где они оставались в опасной открытой воде — ониксовое дерево и темно-синие паруса лодки поблескивали в лунном свете.

Снова взглянув на младенца, он почувствовал, как сжалось его горло. В памяти вспыхнули проблески того, что он совершил, и того, кого он предал, забрав её. Но дело было не только в краже ребенка, независимо от того, было ли это частью плана или нет. Дело стало в её спасении, а значит — и в спасении моря.

Как только «Ночной Призрак» поравнялся с ними, была сброшена веревочная лестница, и он с жадностью начал подъем — опасаясь возможности того, что что-то другое может подняться и утащить их в бездну вслед за Мэринисом.