Я киваю и подавляю желание продолжить тараторить.

— Что ты хочешь, чтобы мы сказали Анне? — тихо спрашивает Рэйчел.

Мак на мгновение вздрагивает.

— Скажи ей… Скажи ей, что со мной все в порядке.

Кэл ставит грузовик на стоянку, куда я указываю. Маку нужно будет только перейти дорогу и пройти через старую парковку, чтобы выйти на заросшую тропу в Глуши.

Мы все оглядываемся в поисках охранников, транспортных средств или любых других людей.

Перед нами нет ничего, кроме разбитой дороги, высокой травы и сорняков, а также густой темноты леса.

Мак вылезает, нагруженный своим большим рюкзаком и держа винтовку наготове. Кэл и Рэйчел тоже вылезают.

Рэйчел что-то говорит, а затем обнимает Мака. Кажется, она вот-вот расплачется, но сдерживается. После неловкой паузы, во время которой Кэл, должно быть, что-то пробормотал, Мак обнимает и его тоже. Затем он машет мне рукой и слегка улыбается своей прежней улыбкой.

Он отворачивается и переходит дорогу, а Кэл стоит с пистолетом наготове, все еще высматривая какие-либо признаки банд, которые регулярно патрулируют этот район.

Мак продолжает идти, добираясь до парковки, на которую мы с дедушкой наткнулись несколько месяцев назад.

Как будто сто лет назад.

Еще через минуту крупная, прямая фигура Мака исчезает из виду, растворяясь в Глуши.

***

В тот вечер солнце уже полностью село, когда я заканчиваю ухаживать за курами и поросятами перед сном, иду в туалет и запираю дом.

Джимми был так же рад вернуться домой, как и я, но по мере того, как проходил вечер, он становился все более раздражительным из-за того, что мне приходилось выполнять всю его работу по дому.

Его нога заживает, но до полного выздоровления еще далеко. И я не позволю ему рисковать, переусердствовав в своей деятельности, как бы упрямо он ни хотел вернуться к нормальной жизни.

Когда я, наконец, возвращаюсь в спальню, он лежит в постели в одних трусах, с простыней, натянутой до бедер.

— Я мог бы что-нибудь сделать.

— Мог ли ты что-то сделать и должен ли ты что-то сделать — это две совершенно разные вещи.

Джимми хмуро смотрит на меня, когда я наливаю воду в таз и начинаю приводить себя в порядок.

— Ты не должна делать все сама.

— Мне не придется делать все это долго. Тебе нужно набраться немного терпения. Неужели ты не можешь просто радоваться тому факту, что мы дома?

— Я очень рад этому. Но у тебя была тяжелая неделя, и у тебя не было возможности прийти в себя, потому что я все это время прикован к постели. И вдобавок ко всему ты беременна. Ты, должно быть, еле держишься на ногах.

Я снимаю джинсы и трусики и быстро моюсь, прежде чем надеть ночную рубашку и присоединиться к нему в постели. Выключив фонарь, я осторожно, чтобы случайно не толкнуть Джимми и не задеть коленом его больную ногу, перелезаю через его тело.

— Я весьма сильно устала, — признаюсь я, устраиваясь рядом с ним.

Обхватив меня рукой, он глубоко вздыхает, устраивая меня поудобнее, чтобы нам обоим было комфортно.

— Тебе нужно немного поспать. Давай я завтра займусь утренними делами, а ты сможешь поспать подольше.

— Ни за что.

— Тебя тошнит по утрам.

— А у тебя пулевое ранение в ногу.

— Сейчас я чувствую себя прекрасно.

— Нет, не чувствуешь. Это я чувствую себя прекрасно.

— Нет, черт возьми, не чувствуешь.

Я не могу удержаться от смеха из-за этого глупого спора и его раздраженного тона.

— Думаю, мы оба не в лучшей форме, но мы справимся.

Джимми расслабляется. Наклоняет голову, чтобы запечатлеть несколько поцелуев на моих волосах.

— Да. Мы переживем это.

Через минуту я спрашиваю уже другим тоном:

— Как ты думаешь, что они замышляют на границе?

Последние несколько дней это была одна из главных тем разговоров в сообществе. Почему они пытались похватить меня и Джимми? Очевидно, что это был организованный заговор, а не спонтанный порыв. Они ждали нас. Были готовы к встрече с нами. И нам удалось предотвратить их попытку и убить всех парней, которые пытались это провернуть, но мы до сих пор не понимаем, каковы были их мотивы с самого начала.

— Я правда не знаю, — он беспокойно ерзает. — Если бы они убили меня и просто забрали тебя, возможно, я смог бы понять, что им было нужно.

При этой мысли у меня по спине пробегает холодок.

Джимми продолжает:

— Но они хотели заполучить нас обоих. Живыми. Понятия не имею.

— Я тоже. Ты думаешь, это… все закончилось?

Он отвечает не сразу.

— Не знаю. Но что-то заставляет меня думать, что они еще не угомонились. Мы усиливаем патрулирование и выставляем охрану. Не уверен, что еще можно сделать, но подождем и посмотрим.

— Да уж.

Мне это не нравится. Из-за этого мир кажется немного менее безопасным, чем был раньше. Но, по правде говоря, раньше мое чувство безопасности основывалось скорее на невежестве, чем на настоящей безопасности. Этот мир — каким он стал — никогда не будет полностью безопасным.

Но однажды мы защитили себя. Мы можем сделать это снова.

Нам придется.

Я так устала, что, несмотря на все тревоги, мои глаза уже слипаются. Это был такой долгий вечер, такой долгий день, такая долгая неделя, такой долгий год. Но потом я вдруг кое-что вспоминаю. Я распахиваю глаза.

— Оу. Ты хотел, чтобы я сделала тебе…

— Нет! — Джимми снова сердится. — Ты устала.

— Я все равно могла бы…

— Нет! Мы больше так не будем делать.

Я так поражена его словами, что смотрю на него в темноте.

— Ты больше не хочешь минетов? — мой голос немного дрожит.

— О. Э-э, да. Конечно, я хочу минетов, — бормочет Джимми. — Когда ты захочешь и будешь в настроении. Но не тогда, когда ты так устала, что едва можешь держать глаза открытыми. Я не позволю тебе делать это только потому, что ты считаешь, будто должна, будто это работа или что-то в этом роде. Я хочу этого только тогда, когда ты сама действительно этого хочешь.

Мои щеки горят от осознанного эмоционального удовольствия. Я снова сворачиваюсь калачиком рядом с ним, обнимая его одной рукой за талию. Его живот — единственная часть его тела, которая не такая упругая. Мне нравится прижиматься к нему.

— Ладно. Обычно мне хочется это сделать, но сегодня вечером я очень устала.

— Я знаю, что ты устала. Так что сегодня мы просто ляжем спать. Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже немного устал.

Я улыбаюсь, закрывая глаза.

— Но это моя работа, ты же знаешь.

— Что?

— Заботиться о тебе. Делать тебя счастливым. Это моя работа. Моя ответственность и ничья больше. Так будет всегда.

Джимми молчит с минуту, но я чувствую, как его эмоциональный отклик дрожит в воздухе комнаты. Затем он прочищает горло.

— Лишь бы ты не забывала, что это взаимно. Заботиться о тебе и делать тебя счастливой — это тоже моя работа.

***

Четыре месяца спустя наступает ноябрь, а это значит, что прошел уже целый год с тех пор, как я познакомилась с Джимми. В среду утром я просыпаюсь в предвкушении предстоящего дня.

Напряженная работа по сбору урожая закончилась. В течение нескольких месяцев мы с Джимми работали так усердно и подолгу, что под конец дня едва могли двигаться. Иногда ему приходилось оставаться у родителей на несколько дней, чтобы помочь со жатвой, молотьбой и просеиванием пшеницы. Амелия приходила и оставалась со мной всякий раз, когда он уходил больше чем на пару дней.

Все то время, пока он работал где-то в другом месте, я отвечала за всю работу по дому — не только за повседневные хлопоты, но и за то, чтобы собрать последний урожай с нашего огорода и затем законсервировать как можно больше продуктов.

Но самая тяжелая работа выполнена. Зимой делать особо нечего, за исключением того, что необходимо для поддержания жизни нам и животным. Данное время года может быть холодным, темным, сырым, а иногда и морозным, но это также позволяет нам проводить много времени дома в одиночестве.

Однако сегодня у нас есть актуальная задача. Нам нужны детские принадлежности. Несколько женщин шьют нам кое-какую детскую одежду — я умею штопать, но пока не настолько хорошо, чтобы шить одежду с нуля — а Джимми может смастерить любую мебель, которая нам понадобится. Но некоторые вещи будет трудно смастерить или сшить, а примерно в двадцати милях отсюда есть старый магазин, в котором до сих пор много чего завалено обломками.

Джимми всегда ходил туда за вещами, которые нам нужны. Все продукты, медикаменты и предметы первой необходимости были разграблены много лет назад, но, если хорошенько покопаться, можно найти и другие вещи. Он отыскал для меня кое-какую запасную одежду и обувь. Он нашел для меня стопки детективов и любовных романов. Однажды он взял меня с собой туда и позволил выбрать красивые коврики, занавески и подушки для дома.

Но сегодня мы собираемся поискать детские вещи.

По нашим предположениям, мой срок меньше шести месяцев, но последний триместр пройдет быстро, и мы хотим быть готовыми до наступления плохой зимней погоды.

Поэтому мы собираемся немного подзаправить квадроцикл и отправиться туда. (Кэл и Рэйчел, прежде чем уехать домой, щедро пополнили его запасом, так что бензина у нас еще осталось предостаточно). Потом мы вернемся, захватив с собой столько детских принадлежностей, сколько сможем вытащить из-под завалов.

Я в восторге. От поездки. От всего, что касается ребенка. И от самой идеи ребенка.

У меня уже заметный животик. И очень скоро у нас будет сын или дочь.

Я до сих пор иногда нервничаю из-за этого. Роды без больницы, лекарств и оборудования для экстренных случаев. И я все еще беспокоюсь из-за банд на границе. Они больше не предпринимают прямых нападений, но они чаще, чем раньше, переходят грани дозволенного, и мне все еще кажется, что они что-то замышляют.

Но, по правде говоря, я не так напугана, как можно было бы ожидать. Большую часть времени я невероятно счастлива в своей жизни с Джимми. В мире.

И нет причин не надеяться на то, что все будет становиться лучше.

После того, как мы оделись, сделали свои утренние дела и позавтракали, я иду в нашу маленькую вторую комнату, пока Джимми пользуется туалетом.

Мы работаем над этой комнатой уже несколько месяцев. Джимми соорудил целую стену из полок, чтобы разместить там все необходимые принадлежности, которые мы всегда держали тут, и все мои книги, оставив достаточно места для детской мебели. Он уже смастерил пеленальный столик с отделениями под ним для разных вещей. Я повесила на окна красивые желтые занавески, а на пол постелила зелено-коричневый с желтым коврик.

Я поглаживаю свой округлившийся живот и улыбаюсь при виде небольшого пространства.

— Ты готова? — спрашивает Джимми, подходя сзади и обнимая меня, поглаживая мой живот так же, как я делала это чуть ранее.

— Да. Я готова. Здесь будет хорошо, когда мы все приготовим, не так ли?

— Да. Будет очень мило. В конце концов, мне все же придется подумать о том, что делать с пространством.

Я хмурюсь и оглядываюсь на него через плечо.

Он целует меня.

— Когда у нас будет больше одного ребенка.

— Не забегай вперед, — я поворачиваюсь и обнимаю его за шею. Он пахнет как Джимми и выглядит как Джимми. Мой большой, грубоватый, заботливый, сердечный мужчина-медведь. — Начнем с одного и посмотрим, что получится.

— Да. Звучит заманчиво, — он наклоняется, чтобы поцеловать меня. — Но я должен сказать, что будет сложно выходить перед оргазмом каждый раз, когда мы занимаемся сексом. В последнее время я стал совсем избалованным.

Я хихикаю над этим и прячу лицо в его фланелевой рубашке.

— Ты справишься. Я верю в тебя.

Он крепче сжимает меня в объятиях и бормочет:

— Хорошо. Потому что я никогда тебя не подведу.

Эпилог

Сегодня день выпечки, поэтому вся хижина наполнена теплым ароматом свежего хлеба. Когда я возвращаюсь из уличного туалета, этот аромат поражает меня до глубины души, и знакомый запах радует меня.

Это ощущается как дом.

На столе остывают буханки свежеиспеченного хлеба, а на кухне царит чистота. Окна открыты, чтобы впустить свежий ветерок, потому что в июле, когда я пользуюсь печью, в доме всегда душно. Я собираюсь ненадолго завалиться на диван с книгой, но тут слышу тихое хныканье в детской.

Сэмми, должно быть, проснулся после дневного сна.

Прошел всего час, а он обычно спит по меньшей мере два часа после полудня. Я надеялась, что отдохну еще часок. Я жду минуту в надежде, что он снова уснет, но когда его хныканье переходит в плач, я захожу в его маленькую комнату и беру его на руки.

Он похож на своего отца. Он крупный парень с пухлыми щечками и серьезными глазами, которые сначала были серыми, но к пяти месяцам стали приобретать карий оттенок.

Он весело лепечет, когда я переношу его на диван. Также, как и его отец, он всегда голоден, и его легко осчастливить.

На мне одна из хлопковых рубашек Джимми на пуговицах, потому что ее легко расстегнуть для кормления грудью. Когда я освобождаю правую грудь и сажаю Сэмми к себе на колени, он хватается за нее и начинает сосать скорее с энтузиазмом, нежели с изяществом.

После родов я ужасно боялась, что у меня возникнут проблемы с кормлением грудью. В этом мире не так легко найти молочные смеси, поэтому если у меня не будет вырабатываться достаточно молока, я не смогу кормить своего собственного ребенка. Одним из самых больших утешений в моей жизни было то, что у меня было много молока для Сэмми и очень мало дискомфорта и разочарований от этого процесса.

Как только первоначальный стресс прошел, мне стало по-настоящему приятно кормить его. Близость. Возможность обеспечить моего ребенка всем необходимым в такой интимной форме.

Большую часть своей жизни я чувствовала себя слабой и нуждающейся, и это доставляет мне истинное удовлетворение. Сэмми полностью полагается на меня, и я способна дать ему то, что ему нужно.