Ты уже моя.

Ноэль не отступает. Никогда. Даже на четверть. Никаких переговоров. Никаких компромиссов. Когда он оставляет нас, я не сомневаюсь, что он уходит не потому, что чувствует угрозу со стороны отца Джулианны или чего-бы то ни было ещё.

Он уходит, потому что сам так решил. Ведь даже без его присутствия здесь, мы оба знаем одно: он уже связал и привязал меня к себе. Я чувствую это даже тогда, когда он спокойно выходит из небольшого цветочного сада. Я ощущаю это все сильнее и сильнее, когда проходят секунды.

Я пошла за королем, и он это знает. И теперь он не остановится, пока не раздавит меня своим каблуком.

Я судорожно сглатываю, вздрагивая. Я перевожу взгляд с садовой дорожки, по которой Ноэль только что прошел в темноту вечера, на Брэддока МакКрида. Он холодно смотрит на меня, его огромная фигура обтягивает костюм, словно он профессиональный игрок в регби.

Отец Джулианы всегда был немного грубоватым, холодным и замкнутым... и это до того, как три года назад его бывшая жена и парень, с которым она изменяла, очень сильно подставили Брэддока. Возможно, его имя удалось спасти, и он восстанавливает свою империю. Но в его глазах все еще чувствуется холод. А челюсть напряглась еще сильнее.

— Я... сожалею об этом, — пробормотала я.

— Есть что-нибудь, о чем мне следует беспокоиться?

Я покачала головой.

— Нет, сэр.

— Элла.

Я приподнимаю бровь.

— Ты можешь не обращаться ко мне так. Ты уже не ребенок.

Я язвительно улыбаюсь.

— Я знаю.

— А Ноэль?

Я опускаю глаза. Брэддок тяжело вздыхает.

— Это твоя ошибка, Элла, — рычит он. — Ты полагаешь, что этот мир забыл, кто ты такая. Позволь мне сказать тебе, что это не так. Неважно, как сильно ты пала, насколько запятнанной они все тебя считают. Ты принадлежишь этому миру.

Я киваю.

— У тебя был выход. Ты была свободна. Твоя вторая ошибка, — ворчит он. — А что теперь?

Его рот сжимается.

— Теперь этот мир съест тебя заживо.

Через двадцать минут я еще раз поздравила Джулиану и Бастиана, пообещав, что в ближайшее время мы с ней встретимся, и поблагодарила их за прекрасный вечер. Затем я скрываюсь в тени у подъездной дорожки, уворачиваясь от парковщика и других выходящих гостей вечеринки, чтобы никто не понял, что на самом деле меня не ждет лимузин. Или даже автомобиль.

Я крадусь в темноте по полю на территории поместья, которым пользуется парковщик. Проскальзываю мимо припаркованных рядов гламурных и дорогих автомобилей класса люкс, принадлежащих другим гостям. Неожиданно распахивается дверца машины, и я поспешно забегаю за другую припаркованную машину, чтобы парковщик меня не увидел. Он отъезжает, чтобы подать автомобиль ожидающему гостю, и я вздрагиваю, прижимаясь к машине спиной.

Хмурюсь, пытаясь воспроизвести в памяти неприятную встречу с мужчиной, которого я ненавижу, к которой я оказалась неподготовленной.

Моя кровь бурлит.

Человек, которого я ненавижу, заставил мою кожу пульсировать жаром, а сердце сжаться, когда он прижал меня к стене.

Я нахмурилась, проклиная реакцию своего тела и отгоняя эти мысли. Я меняю каблуки на плоские туфли, которые взяла с собой. Затем встаю и поворачиваюсь, чтобы начать долгую прогулку в центр Суррея, чтобы успеть на поезд до Лондона.

Но тут мой взгляд падает на машину, за которой я только что пряталась: бордово-красный Mercedes-Benz Gullwing.

Мои глаза сужаются.

Этот автомобиль стоит полтора миллиона фунтов стерлингов, если его вообще можно найти в продаже. Это единственный в мире экземпляр бордово-красного цвета, изготовленный на заводе. И для его обслуживания требуется любящее прикосновение механика, живущего в Германии.

Откуда я все это знаю? Потому что эта машина раньше стояла на моей гребаной подъездной дорожке.

Она принадлежит Ноэлю Рэнсому.

Мои губы кривятся, и прежде чем я успеваю остановить себя, я отвожу правую руку назад и сильно бью туфлей, которую держу в ней, по капоту. Металл жалобно заскрипел, заводская бордово-красная краска откололась и потрескалась, когда каблук моей туфли вонзился в капот, как нож.

Черт.

Меня охватывает чувство холода, как у ребенка, который только что понял, что маркер, которым он рисовал на стене, — несмываемый. Я сглатываю и хватаюсь за туфлю, но она не сдвигается с места.

Черт. Черт.

Я прикусываю губу, пока смотрю на повреждения. Еще дважды пытаюсь выдернуть туфлю, но она не поддается.

Убегай, Золушка.

Я хмуро смотрю на туфлю, застрявшую в машине. Да, к черту это. И к черту его.

Я бросаю вторую туфлю в сумку, поворачиваюсь и направляюсь в темную сельскую местность Суррея.

Спустя три часа, после долгой прогулки, поезда, метро и автобуса, я снова в Восточном Лондоне, отпираю дверь в свою дерьмовую квартиру.

Я уставшая, грязная и морально разбитая. Практически сбрасываю платье на пол, прежде чем вспоминаю, что оно мне не принадлежит. Я вешаю его, мысленно помечая, что завтра отдам его в химчистку и по возможности в недорогую. Затем я переступаю порог отделанного плиткой помещения, в котором на площади три на три фута расположены душ, туалет и единственная в квартире раковина.

На мгновение, после душа, я останавливаюсь, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале на двери ванной. Мой взгляд опускается на шрам на левой груди, прямо у сердца — на буквы, навсегда выгравированные на моей коже.

Не выгравированные. Выжженные.

Я закрываю глаза, в голове мелькают воспоминания о пожаре и пепле. Дыме и криках. Я вздрагиваю, мои глаза распахиваются, чтобы ощутить, как это слово царапает мою кожу.

Déter.

Когда-то давно слово «Déter» означало «Déterminé» — «решительный» с французского. И тогда это не было выжжено на моей коже. Это слово было сделано из серебра и висело на тонкой цепочке на моей шее — подарок отца, принадлежавший когда-то моему прадеду.

Примерно через год после того, как я его получила, мой отец купил мне маленькое серебряное ожерелье с маленькой подвеской в виде туфельки на каблуке — «хрустальная туфелька для моей принцессы», — говорил он. В конце концов, я сняла его с маленькой цепочки, на которой оно висело, и добавила к своему колье Déterminé.

Когда загорелся мой мир, буквы и подвеска в виде туфельки, будучи серебряными, передали жар этого огня прямо в мою кожу. Или, по крайней мере, некоторые из них. В ту ночь я ложилась спать в майке, поэтому, хотя вторая половина Déterminé, по-видимому, была выжжена на ткани, первая половина вытатуировалась на моей коже вместе с формой каблука.

Остальные мои ожоги от той ночи исчезли. Опаленные кончики моих ресниц и волос отросли.

Но слово так и не исчезло.

Как целое слово, Déterminé придавало мне силу. Оно обозначало меня как решительного, может быть, немного настойчивого человека. Но Déter почему-то стало проклятием, особенно когда я поехала в Хемлок Эстейтс, и другие девочки увидели это.

Для них, особенно если кто-нибудь догадывался — или думал, что догадывается, — почему меня тут держат, это звучало как «сдерживание». Я не была сильной и решительной, с которой нужно считаться. Я была сдерживающим фактором.

Меня нужно было избегать.

И туфелька больше не была признаком принцессы. С моими ожогами, моим именем Элла и буквальным следом от хрустальной туфельки на моей коже, она стала насмешкой. Я стала настоящей «Золушкой Эллой». Или «Обгоревшей Эллой», как называли меня некоторые из них.

Я еще секунду смотрю на это слово и быстро отворачиваюсь. Натягиваю пижаму и падаю на крошечную кровать, втиснутую у дальней стены моей квартиры. Я взглянула на время и застонала. Три часа ночи, а это значит, что у меня есть шесть часов до того момента, когда мне нужно будет приехать к Наоми на работу.

Я нахмурила брови, стиснув зубы.

В моем доме, на работу. Мой. Блять. Дом. Тот самый, который у меня украли вместе с остальной частью моей жизни. И моей семьи.

Я смахиваю горячую слезу, когда мой разум погружается в воспоминания о моей маме. Я пытаюсь остановить себя, пока не увязла слишком глубоко, но как только я соскальзываю, то не могу остановиться. Мои глаза закрываются, когда я сворачиваюсь калачиком под одеялом, игнорируя шум уличного движения и крики пьяных людей возле моего дома, пока я пытаюсь вспомнить ту жизнь, которая у меня когда-то была.

Жизнь с удивительным, добрым, любящим, отцом-супергероем, который умер слишком рано, когда мне было двенадцать лет. Глупо называть это началом конца, но это действительно было так. Потому что не прошло и полугода после этого, как ураган Ноэль обрушился на наш мир.

Разрушая. Уничтожая. Поглощая весь свет, пока та жизнь, которую я знала, не стала черной. Бомба, коварно превращающая все в пепел изнутри. Яд в колодце.

Моя мама уже была в отчаянии. Но когда он ворвался, она просто ушла в себя, еще больше отгораживаясь от меня, пока дело не дошло до того, что она почти не выходила из своей комнаты.

Так я осталась с ним. Он и его падчерицы от первого брака: Кора и Наоми, хотя Наоми, будучи старше, уже уехала в школу-интернат.

У меня был суперпапа. А потом мне достался злодей.

Ноэль был далеко не первым мужчиной, постучавшимся в дверь моей матери после смерти отца. Возможно, они охотились за ее красотой. Но чаще всего — за ее наследством, за их с отцом богатством. Но стоило появиться Ноэлю Рэнсому, как все остальные отступили. Он разорял, убивал, делал все, что ему было нужно, чтобы оказаться на самом верху и закрепить свои права на трон, на который он не имел ни малейшего права.

Я содрогаюсь, вспоминая тот день, когда мама впервые за два месяца вышла из своей комнаты в четыре часа утра, чтобы постучать в мою дверь и сказать мне со странной, неестественной улыбкой, что они с Ноэлем собираются пожениться.

Я помню, как кричала на нее и умоляла не делать этого. Помню, как она ошеломленно смотрела на меня, не понимая, почему я так реагирую, и как она вышла из комнаты, так же странно, как и вошла. Потом я помню, как Ноэль появился в дверном проеме, как его золотистые глаза молча смотрели на меня, прежде чем он закрыл дверь.

Они так и не дожили до дня свадьбы. Пожар забрал маму на три дня раньше.

Но, несмотря на это, Ноэль все отнял. Они так и не поженились, но уже подписали все: доверенность на наследство, доверенность на право управления имуществом, ее финансовые документы.

И самое страшное: полномочия на опекунство.

Надо мной.

Моя мать умерла, и я принадлежала Ноэлю.

Пока он мог это сделать.

Пока я не стала сопротивляться в ответ.

Но эту главу прошлого я не могу открыть. Буквально, не могу. Один из психиатров в Хемлок Эстейтс сказал мне, что мой разум просто не позволяет мне вспомнить ту ночь. По крайней мере, не в деталях.

Все, что я помню, — это крик, рвущийся из моего горла. Ощущение металла под моими пальцами. Прилив красной влаги, а затем воцарившуюся темноту.

Полицию, удерживающую меня, и прибывшую службу опеки. Ноэля, что холодно смотрит на меня из другого конца комнаты, повязку на его боку, которая сочится кровью, он качает головой в ответ на слова офицера.

Через день меня не было дома. Из дома, который я знала, меня отправили в исправительную школу Хемлок Эстейтс для «непутевой молодежи» из богатых семей. Юношеская тюрьма для людей с деньгами. Или, в моем случае, тех, у кого злой отчим украл все деньги и использовал их для заключения.

До того дня, когда мне исполнится восемнадцать и я смогу законно покинуть это место. А после этого?

Я исчезла.

Два с половиной года я искала себя в Лондоне, подрабатывая официанткой то тут, то там, пока не остановилась на двух работах: барменом у Гарри в «Туфельке» и обслуживала столики в шикарном кафе в Ноттинг-Хилле.

Именно там я столкнулась с Наоми, когда подошла к ее столику, чтобы сделать заказ, и растерялась, когда поняла, кто она такая.

Вот только она смотрела сквозь меня, даже не понимая, кто я такая. Конечно, мы с Наоми почти не проводили времени вместе, поскольку она старше меня на несколько лет и постоянно пропадала в школе. И даже когда мы иногда проводили выходные в одном доме, она не хотела иметь со мной ничего общего.

Кроме того, мне тогда было двенадцать лет. А может быть, все дело в том, что годы и злость настолько изменили меня, что я была для нее чужой. В любом случае, девушка посмотрела прямо на меня и, даже не моргнув глазом, заказала латте, а затем повернулась к своей подруге и стала жаловаться на то, что ей нужна новая домработница.

В тот день я поняла, как заставлю его заплатить за то, что он сделал.

Два дня спустя, надев парик брюнетки и очки в толстой оправе, с фальшивым резюме и вымышленным именем в руках, я подошла к дому, который у меня отняли, и устроилась на работу одной из его уборщиц.

Все для того, чтобы стать ближе.

Все для того, чтобы найти подходящий момент и способ снова вонзить в него лезвие. На этот раз окончательно.

Я сглатываю.

Только вот опять я его ранила, а не убила. И что еще хуже, он знает. Самым большим преимуществом, которое у меня было, была внезапность, а теперь от нее не осталось и следа.

Я погружаюсь под одеяло, прикусывая губу зубами, в то время как тревога все нарастает и нарастает внутри меня.

Ты уже моя.

Я вздрагиваю от того, как предательски, мятежно переосмысливаю те слова, которые он прорычал мне на ухо, и как мое тело отреагировало на них.

Не отвращением, ненавистью или страхом.

А с жаром.

Я стискиваю зубы, яростно трясу головой, чтобы выкинуть эти мысли из головы.

Он знает, что я приду за ним? Хорошо, так и быть. Я все равно это сделаю. И если он хочет, чтобы его глаза были открыты, когда я опущу меч, так тому и быть.

Потому что, опять же, я ненавижу Ноэля за то, что он всегда на шаг впереди меня.

Я ненавижу его за то, что он ворвался в мой мир, когда моя мать была в тяжелом состоянии, и захватил наши жизни.

Но больше всего на свете?

Я ненавижу Ноэля Рэнсома, потому что знаю, что он убил мою мать.

И скоро он прольет за это кровь.