Адель и я одновременно оказываемся рядом — она рыдает, отрывая веревку от своей дочери, и берет девочку на руки, я падаю на колени и прижимаю к себе обмякшее тело Селесты.

В моем ухе раздается звон. Отчасти от выстрела из пистолета Магдалены, когда мы ввалились через дверной проем, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Селеста бросилась к ней. И частично от моего собственного пистолета, когда я всадил пулю в сердце Магдалены.

Но я сосредоточился не на этом.

Я сосредоточился на большом количестве крови, пропитавшей рубашку Селесты.

Иисус.

Мое сердце замирает, когда я провожу рукой по ней, ища пулевое ранение и источник крови. Так много крови. Мои брови нахмурены, пульс бьется, когда я провожу пальцами по телу снова и снова.

И вдруг, как утопающий, набравший воздуха, я наполняюсь надеждой.

Кровь не ее.

Я даже разорвал ее рубашку, чтобы проверить. Но кровь на самой рубашке, а не на ней. Дрожа, я протягиваю руку к ее шее.

Пульс постоянный.

Мое сердце снова бьется.

Она жива.

Она жива.

Это не конец для нас.

Даже близко нет.