Селеста задыхается, когда моя рука вырывается, крепко хватая ее за лодыжку, и я дергаю ее обратно на кровать. Вздох переходит в хихиканье, и она падает в мои объятия, смеясь, прежде чем моя рука скользит вниз, чтобы крепко схватить ее за задницу. И довольно быстро это хихиканье превращается в хныканье.
— И куда, по-твоему, ты собралась?
Она закатывает глаза.
— Пописать, если ты не против.
— А если против?
— Тогда у тебя будет очень мокрая постель.
— Не думал, что ты настолько извращенка.
Селеста скорчила гримасу.
— Мерзость. Если тебе это нравится, пожалуйста, считай, что я не участвую.
— Да ладно тебе. Не лишай меня удовольствия, детка, — дразню я.
Селеста изображает рвотный позыв.
— Я не хочу знать о твоих пристрастиях к моче, Адриан. Это очень противно. Особенно...
Ее лицо темнеет, когда она отворачивается. Она извивается, пытаясь вырваться из моих рук, но я крепко держу ее.
Я знаю, что это такое.
Между нами было две стены. С ее стороны это была моя вера в то, что у нее были отношения с Амиром. Эта стена была разрушена. Но моя стена все еще стоит.
Та, где она думает или, по крайней мере, предполагает, как любой нормальный человек, что у меня были... отношения за последние четыре года после нее.
Конечно, я не прикасался к другой женщине после Селесты. И все же, она не знает об этом. Эта стена осталась. Я позволил ей остаться.
Полагаю, психолог мог бы поработать над этим. Может быть, это защитный механизм. Способ для меня отгородить часть себя от нее и сохранить один путь к отступлению на случай, если все снова пойдет к черту.
Кто, черт возьми, знает.
Тем временем, должен признать, что какая-то больная часть меня наслаждается, наблюдая за ревностью, поднимающейся в ее зеленых глазах.
— Отстань от меня. Мне нужно в туалет.
— Я уже сказал тебе, — рычу я. Мои руки притягивают ее бедра к себе. Ее пробирает дрожь, когда она чувствует, как мой твердый член скользит между ее бедер. — Ты никуда не уйдешь.
Прошло три дня после гала-концерта. И я не уверен, что мы покинули эту кровать или даже саму комнату.
— Адриан, в определенный момент я должна делать другие вещи, понимаешь?
— Например?
— Дела! У меня есть жизнь!
— Правда? У меня сложилось впечатление, что ты скрываешься от опасности, и что я — твой единственный источник защиты.
Она вырывается из моих рук, закатывая глаза.
— А если я хочу заниматься другими вещами?
— Что? Я пригласил тебя на гала-концерт.
— О боже, да, наш единственный захватывающий вечер.
Я вскидываю брови.
— Прости, Селеста, но то, что тебя трахают в задницу в ванной, когда по ту сторону двери толпа модных людей, недостаточно возбуждающе для тебя?
Она становится ярко-красной, и ее глаза лукаво блестят.
— В следующий раз, возможно, мне придется делать это с широко открытой дверью. Что скажешь?
— Тебе обязательно все время быть таким чертовски грубым?
— В основном, да.
Она пожевала губу, краска заиграла на ее щеках.
— А если я просто хочу... ну, не знаю... пробежаться, или пойти в парк, или на игровую площадку?
— Игровые площадки — это для детей.
Она застонала.
— Почему Адель и Далия могут выходить из дома?
Потому что Адель и Далия на самом деле не в опасности.
В глубине души, я думаю, Селеста тоже это понимает. В лучшем случае, они запасные варианты. Она — главная цель.
За последние несколько недель в этом деле копались несколько человек. Томас, например. Я отправил копии некоторых юридических документов с участием Амира и Селесты, которые ей удалось заполучить, когда она бежала.
Я поручил своим финансовым аналитикам, включая Оливера, глубоко изучить финансовые контракты, чтобы выяснить, есть ли там что-то, что может пролить свет на все это. Чтобы понять, кто конкретно хотел смерти Амира и Нэссера, а теперь преследует Селесту, желая, чтобы с ней случилось то же самое.
Где-то в цифрах, я знаю, мы найдем ответ. Потому что, естественно, все это сводится к деньгам. И это чертова уйма денег.
Конечно, то, что Адель и Далия не являются целями, имеет большее отношение к Селесте, чем она когда-либо признает. Это почти все, что связано с Селестой — по крайней мере, отсутствие мишени на спине маленькой Далии.
Для всего мира эта очаровательная трехлетняя малышка — ребенок Селесты. И все же, похоже, это не волнует тех, кто преследует Селесту. И я предполагаю, что это связано с отсутствием завещания.
У Селесты его нет.
Если бы она умерла, не было бы никакого юридического документа, гарантирующего, что любые деньги — например, деньги, поступающие к ней из поместья Эль-Сайеда — достанутся Далии.
Потому что Далия на самом деле не ее дочь.
Я бы никогда ей не сказал, но я проводил некоторые... эксперименты, конечно, под строгим надзором. Кейд и его люди всегда были наготове, чтобы быть уверенными, что с ними двумя ничего не случится. Но я должен был знать.
Например, Адель и Далия почти каждый день ходят в парк через дорогу. Или в магазины вниз по дороге. На фермерский рынок. На один из этих чертовых дурацких музыкальных классов для мамочек и дочек каждую среду.
Все эти экскурсии проходят без заминок. На самом деле, никто даже не следит за ними. Никто никогда не следит за ними.
Никто не пытается преследовать эту маленькую девочку.
Но когда мы с Селестой совершили одну поездку на машине через весь город на гала-вечер в честь основания Rucker Capital, это была совсем другая история. Кейд зафиксировал не менее трех машин, которые преследовали нас там и по дороге домой.
Это означает одно: Селеста — конечная цель, и на ней все и остановилось. До Далии дело не дошло. Но это только потому, что люди думают, что Далия — дочь Селесты, а Селеста не составила завещания.
Интуиция подсказывает мне, что если бы мир действительно знал, что Далия — ребенок Нэссера, это была бы совсем, совсем другая история.
Мне не стыдно признаться, что это не единственное, что я раскопал. Но другие раскопки — не в отношении семьи Эль-Сайед.
А в том, чтобы выяснить, кто, блять, был на гала-вечере, тот парень, что зажимал её у бара.
Ублюдок, который схватил ее за бедро. Кто прикасался к ней. Кто шептал ей что-то на ухо.
Я не знаю, кто он, но когда я узнаю, я планирую медленно отрезать его член и заставить его подавиться собственными яйцами за то, что он прикоснулся к ней.
А пока...
Я рычу, моя хватка на ней усиливается. Как будто вспышка гнева от мысли о том, что любой другой мужчина может прикоснуться к ней, только усиливает мое либидо.
— Эээ, прошу прощения, — пробормотала она, притворно отстраняясь от меня. — Я спросила, почему некоторым людям в этом доме можно уходить, а другим нет?
— Потому что некоторые люди в этом доме — гости, которые могут приходить и уходить, когда им заблагорассудится.
Она хнычет, когда я поднимаю ее ногу, толкая свои бедра вперед так, что моя набухшая головка члена проходит взад и вперед по ее киске.
— Адриан...
— А другие люди, — прорычал я, потянувшись, чтобы подразнить ее клитор, когда я прижимаю головку к ее отверстию.
— Другие люди, мне просто не интересны. Но я не могу смириться с мыслью, что тебя нет в моей гребаной постели, поэтому я позволяю им уйти, а тебе нет.
Одним движением я проникаю в нее.
— Черт возьми, какой ты большой, — стонет она, вцепившись в простыни.
Ее бедра покачиваются в нетерпении, пока я лениво вхожу и выхожу из нее. Мои руки хватают ее за задницу, когда я вхожу в нее, нижняя часть моего члена касается ее клитора с каждым толчком, пока она не начинает дрожать и хныкать на кровати.
— Сильнее.
Я стону, и мой член дергается внутри нее. Моя ладонь со шлепком опускается на ее задницу, когда я начинаю входить в нее сильнее и быстрее.
Мне нравится, что она любит грубость. Мне нравится, что моя темнота наслаждается ею. В какой-то степени так было, когда мы были моложе. Но тогда мы оба были молоды; мы оба все еще разбирались во всем этом.
И все же последние четыре года этот темный голод бурлил в нас обоих, очевидно, до тех пор, пока, мы не нашли друг друга снова, и все это не вырвалось наружу в пылком, яростном, садистском порыве.
И я не могу насытиться.
Мои зубы скрежещут, когда я вхожу в нее сзади, моя рука крепко обхватывает ее, прижимая к моей груди, пока я вхожу в нее. Мои пальцы перебирают ее клитор, пока внезапно, содрогаясь, она не вскрикивает, ее тело дрожит от желания, а ее киска сжимается вокруг моего члена.
Я жду, пока ее не охватит оргазм, прежде чем выскользнуть из нее с низким стоном, только чтобы отвести свою набухшую головку назад, позволяя моему скользкому члену растереть ее собственную влагу по ее тугой, сжатой попке.
— Адриан, — стонет она.
Я уже проталкиваюсь внутрь. Ее мышцы сжимаются, спазмируя и сопротивляясь на мгновение, как будто приглашая меня толкаться сильнее. И когда я делаю это, ее попка охотно поддается, открываясь для меня, когда она поворачивает голову, чтобы подавить удовлетворенный стон в подушках.
Глубокий, гортанный звук вырывается из ее груди, и я стону, когда ее пальцы проникают между ног и переплетаются с моими, чтобы погладить клитор.
Я шиплю, толкаясь в нее, стискивая зубы, когда жар ее тугой попки поглощает меня целиком.
Я трахаю ее медленно, затем быстрее и жестче, пока одна рука не оказывается на ее клиторе, а другая не обхватывает горло, пока мой толстый член не овладевает ее задницей.
Все превращается в сплошное пятно тепла и скользких тел. Я теряю счет тому, сколько раз она кончает на меня, пока, наконец, со стоном, я не погружаю свой член до упора и не кончаю глубоко в ее заднице.
Мы оба вздрагиваем, прижимаясь друг к другу, пока лежим. Мой член все еще полностью в ней, а ее тело содрогается вокруг меня.
— Как? — простонала она.
— Как что?
— Это не должно быть так хорошо, — мурлычет она, выгибая пальцы ног на простынях.
— Может, пора просто признать это, — рычу я с голодом поглощая ее рот.
— Признать что?
— Что ты действительно моя хорошая девочка, которая любит, когда ее трахают в задницу, как маленькую жаждущую игрушку.
Краски вспыхивают на ее лице, и она целует меня сильнее.
Мы уже прошли ту часть, где она бросает в меня оскорбления и притворяется, что ей не нравится, когда я говорю с ней так грязно, как только возможно. Потому что ее тело всегда, выдает ее, как сейчас.
Я чувствую, как ее задница натягивается на мой член, как ее киска заливает мои пальцы еще большей влагой, когда я произношу эти слова.
Ее тело никогда не может мне лгать. По крайней мере, сейчас она это понимает.
Медленно, не желая причинить ей боль, я выхожу из нее. Она стонет, растягиваясь на кровати, и я не могу удержаться, чтобы не откинуть одеяло, чтобы увидеть ее во всей красе. Я тянусь вниз и развратно раскрываю ее.
— Адриан, — смущенно произносит она, покраснев.
Но, черт возьми, как же мне нравится вид ее киски, особенно когда она все еще блестит, а моя белая сперма все еще капает из нее.
Она поворачивается, притягивает меня к себе и глубоко целует.
— Я пойду в душ, — тихо прошептала она мне в губы. — А потом я пойду на улицу.
Я нахмурил брови.
— Только на заднем дворе, хорошо, ваше высочество?
— Хорошо.
Я падаю обратно на кровать, шлепаю ее по заднице и заставляю ее хихикать, когда она встает.
Я наблюдал, как она направилась в ванную, а затем услышал, как включился душ. Я сажусь в кровати, беру ноутбук и отвечаю на несколько деловых писем, пока не слышу, как выключается душ. Через несколько минут она вбегает в комнату обнаженной, сушит волосы и подмигивает мне, прежде чем пройти в гардеробную.
Это еще одна вещь, которая изменилась.
Раньше большинство ее вещей было в ее комнате. А теперь?
Ну, теперь я даже не думаю, что кто-то из нас помнит, когда она в последний раз была в своей спальне. Большая часть ее одежды теперь в моей гардеробной.
Она все еще одевается там, когда у меня зазвонил телефон. Вздохнув, я поднимаю трубку и отвечаю, когда вижу имя на экране.
— Альфи. Чем обязан?
Молчание.
— Что происходит, Альфи?
— Боюсь, это не обычный звонок, Кросс.
Я нахмурил брови.
— Хорошо...
— Ты просил меня найти того человека с гала-концерта.
Мои глаза темнеют. Он имеет в виду того ублюдка, который приложил руку к Селесте. Которого я сфотографировал с камер наблюдения, любезно предоставленных главным менеджером отеля Regency, и отправил Альфи.
— И? В какой он банде?
Чтобы я мог войти в его кабинет и высунуть его из окна любого этажа, на котором он находится.
— Он не состоит ни в какой банде.
Я нахмурился.
— Хорошо, так какие инвестиции...
— Адриан.
Альфи делает паузу, тяжело вздыхая.
— Не стреляй в гонца. И, пожалуйста, знай, что я не в восторге от этого звонка.
Мой пульс стучит в ухе, когда я слышу, как Селеста напевает что-то красивое в холле.
— О чем ты, блять, говоришь, Альфи?
— Я говорю о том, что человек, с которым Селеста разговаривала на вечеринке, работает в МИ-6, Адриан.
Я застыл.
Через комнату, Селеста выходит из гардеробной в сарафане, который обычно заставляет мой член снова обратить на себя внимание. Она даже крутится вокруг себя и кокетливо улыбается через плечо, приподнимая заднюю часть платья, чтобы показать мне свою голую задницу с хихиканьем, прежде чем выйти из комнаты.
— Твоя жена разговаривает с МИ-блять-6, Адриан. И я думаю, что ты, возможно, захочешь что-то с этим сделать.