Четыре года назад, Аскот, Англия.

Дождь и туман окутывают кладбище, как будто сама природа приоделась к сегодняшним похоронам.

Я в оцепенении смотрю на открытый гроб, в котором лежит тело моего отца. Он одет в грифельно-серый костюм, который он никогда не смог бы себе позволить при жизни. Или, по крайней мере, никогда бы не потратил на него деньги, даже если бы они у него были.

Такие слова, как одинокий и сирота, гулко отдаются в моей голове. Сначала моя мать, когда мне было четыре года, а теперь мой отец, через месяц после моего двадцатилетия. Она — от огнестрельного ранения, он от коварного убийцы — рака.

Священник заканчивает свои слова, и на скудную толпу скорбящих опускается тишина. Здесь только я, экономка семьи и поместья, в которой работал мой отец, миссис Дюбуа, садовник мистер Педдлтон и Крис, друг моего отца и партнер по дартсу из The Spotted Hen.

Крепкая рука мягко ложится мне на плечо.

И мой дядя, Джонатан. Мой отец пришел бы в ярость, узнав, что его брат присутствует на его похоронах. Но, знаете, это его похороны.

Трудно возражать против списка гостей.

Я смотрю на свои часы — те самые, которые Джонатан подарил мне вчера вечером, когда мы сидели в баре The Spotted Hen и пили скотч. Они с моим отцом, кажется, не разговаривали шестнадцать лет. История, произошедшая между ними, вероятно, стала причиной того, что мой отец разорвал все связи с остальными членами семьи Кросс и перевез нас из Манчестера в Аскот, где мы работали на Жана Марко.

Но Генри Кросс все еще был братом Джонатана. И даже такой опасный, богатый связями и влиятельный человек, как мой дядя, все еще может чувствовать горе.

Мои глаза снова опускаются на часы, прежде чем я немного поднимаю голову и поворачиваюсь, чтобы посмотреть сквозь дождь, ища кого-то еще, кто, как я надеялся, будет здесь. Того, кого я хотел бы видеть сейчас рядом с собой больше всех остальных, и в том числе Джонатана. Кто-то, кого я не просил быть здесь, потому что, ну, а кто знает, почему.

Ах, да. Потому что я эмоционально неполноценный ребенок, воспитанный в одиночку эмоционально неполноценным отцом, как она любит говорить мне с этой своей лукавой ухмылкой, которая заставляет меня отшатываться и выбивает воздух из моих легких. Потому что я знаю, что это исходит из чувства юмора и любви.

И любви.

Любви, которая была... одной, а теперь, две недели назад, стала совсем другой.

Несмотря на дождь и туман, и миссис Дюбуа, тихо плачущую под своей черной вуалью, и тело моего отца, лежащее передо мной, готовое к погружению в землю, я улыбаюсь. Не потому, что я психопат. Это потому, что, когда Селеста танцует в моей голове, я становлюсь беспомощным. Когда я даже представляю себе эту улыбку, это единственное физическое движение, на которое я способен, как будто мое сердце слишком переполнено, чтобы выдать что-то, кроме улыбки.

Но ее здесь нет.

В глубине души я знаю, что это, наверное, хорошо. Если месье Марко, влиятельный и богатый француз, на которого работал мой отец последние шестнадцать лет, не будет здесь на похоронах Генри, то присутствие его дочери может вызвать... вопросы.

Эти вопросы могли бы возникнуть, если бы она стояла рядом со мной, держа меня за руку. Что она и сделала бы, если бы была здесь.

Вопросы типа: «Почему младшая дочь Жана Марко в объятиях сына шофера ее отца?» Мальчик, которому нечего предложить, кроме испачканных жиром рук и опасной фамилии. Нищий с руками на позолоченной элитной французской принцессе.

Это были не просто вопросы. От нас будут требовать ответов.

Мы с Селестой всегда были близки, до определенного момента. Друзья, в определенной степени, выросшие практически под одной крышей — она жительница, а я сын прислуги. Но я думаю, что мы оба всегда знали правду, или знали ее с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы понимать, что она означает.

Селеста Марко и я были только друзьями, потому что называть это чем-то большим или заходить дальше было бы опасно. Из-за ее отца. Из-за семьи, из которой происходил мой отец, даже если последние шестнадцать лет он делал вид, что это не так.

И вот спустя два месяца, через неделю после ее восемнадцатого дня рождения, мы перестали быть друзьями.

Один-единственный поцелуй, к которому мы шли более десяти лет, сжег этот фасад дотла, наконец-то позволив нам обоим увидеть то, что всегда было под ним. И после этого поцелуя пути назад уже не было.

Моя кровь гудит от прохлады в воздухе, когда я вспоминаю все украденные моменты за последние четырнадцать дней. Задыхающиеся поцелуи в кладовой огромного поместья Марко, пока мадам Дюбуа занята на кухне. Селеста впивается зубами в мою шею, стараясь не закричать, когда мои пальцы, спускающиеся вниз к трусикам, доводят ее до пика за гаражом.

Ее тело лихорадочно прижимается к моему, кожа к коже, наши рты пожирают друг друга в предрассветном саду.

Улыбка снова играет на моих губах, когда я поднимаю глаза, чтобы взглянуть на дорогу у кладбища. Ее здесь нет. Моя улыбка исчезает, но я киваю сам себе.

Она не может быть здесь. Мы оба знаем, что это вызовет слишком много вопросов.

— Ты знаешь, что не можешь позволить ей быть частью твоего решения, Адриан.

Я напрягаюсь и медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на дядю. Мой отец, когда говорил о своем брате, всегда представлял его как жестокого преступника. Кровожадная, безрассудная сила хаоса, бушующая по всей Британии.

Человек, который смотрит на меня, человек, которого я узнал снова за последние два ужасных дня, не является ни безрассудным, ни хаотичным. Опасным, конечно. Но руководителем организации Кросс нельзя стать, а тем более остаться, будучи безрассудным. Мой дядя — холодный расчетливый и очень умный человек.

И теперь он хочет, чтобы я сидел рядом с ним и познавал устои империи, носящей мое имя. Мой отец оградил меня от этого мира. Но я знаю, что это в моей крови. Я знаю, что там моя судьба.

Вот в чем дилемма: остаться здесь, в Аскоте, и встать на место моего отца, работая на Жана Марко. Быть шофером и личным механиком у нетерпеливого, холодно-пренебрежительного французского бизнесмена. Или войти в ту роль, для которой я был рожден, и освоить, как однажды сесть во главе семейного стола Кроссов, после того как мантию передадут мне.

Это должен быть очень простой выбор. Остаться в доме человека, который мне не нравится, в качестве его слуги, или завоевать трон власти, богатства и безграничных возможностей на стороне моего дяди? Но, конечно, сделать этот выбор совсем не просто.

Не тогда, когда мой рот хочет ощутить только вкус губ Селесты.

— Адриан...

— Я знаю, — тихо рычу я.

Джонатан медленно кивает. Я вижу в его глазах, что он понимает, что происходит в моей голове. Не только видит, но и понимает. Я никогда не говорил ему о Селесте, но он догадался сам и говорил со мной об этом вчера вечером в пабе, когда отдавал мне часы.

Впрочем, здесь есть и золотая середина. С тех пор как мы с отцом покинули Манчестер, оперативный центр семьи Кросс переехал в Лондон. А Селеста намерена с осеннего семестра учиться в Королевском колледже, тоже в Лондоне.

Наконец-то мы сможем перестать таскаться по улицам. Через пару месяцев мы сможем быть вместе.

Так что ничего страшного, если она не сможет быть здесь сегодня.

Я оборачиваюсь к гробу и оцепенело смотрю на тело отца, рядом с которым рыдает миссис Дюбуа. Крис, друг моего отца по пабу, торжественно пожимает мне руку, а затем поворачивается, чтобы отдать последнюю честь моему отцу. Он кладет три пернатых дротика на грудь моего отца, похлопывая их старой рукой.

Звук автомобильных шин по гравию заставляет мое сердце подпрыгнуть в горле. Я поворачиваюсь, и не могу сдержать ухмылку, расплывающуюся по моему лицу, когда узнаю черно-серебристый Bentley семьи Марко, остановившийся на белокаменной дороге в дюжине ярдов от меня.

Мое сердце колотится. Она приехала.

Я отстраняюсь от дяди и быстро иду сквозь моросящий дождь, без зонта, к девушке, которую люблю с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы понимать, что это значит на самом деле. Тонированные задние стекла опускаются, когда я приближаюсь, ухмылка на моем лице...

— Мистер Кросс.

Моя улыбка рассыпается, и сердце замирает, когда из темной машины меня встречает мрачное, аристократическое и явно французское лицо Жана Марко, а не Селесты. Я замираю на месте, теряясь в словах.

— Господин Марко, я не ожидал...

— Ваш отец был верным сотрудником, мистер Кросс, — резко говорит он. — Его будет не хватать.

Я сглатываю, кивая.

— Спасибо, мистер Мар...

— Я прекрасно знаю, кого вы ожидали, — тихо шипит он.

Я вздрагиваю. Его глаза сужаются, а губы слегка кривятся.

— Вы ожидали более красивое лицо, без сомнения.

— Мистер Марко...

— Я скажу тебе это один раз и только один, маленький засранец, — рычит он.

Мой взгляд падает на его руку, крепко сжимающую алмазную рукоять трости между коленями. Я вдруг понимаю, что он не один. Рядом с ним на заднем сиденье машины сидит крепкий мужчина в черном костюме. И вместо трости руки этого человека обхватывают рукоять огромного, сверкающего Glock 17.

— Держись, блять, подальше от моей дочери.

Мои глаза метнулись к его глазам. Но я не вздрагиваю. Я не убегаю от этого человека, не лепечу извинения, не прошу у него прощения. Я смотрю ему прямо в глаза.

Это не то, к чему привык такой человек, как Жан Марко, и я вижу, как его глаза наполняются гневом.

— Месье, — бормочу я в ответ. — При всем уважении...

— Уважение, Адриан, — огрызается он, — заключалось бы в том, чтобы в первую очередь держать свои грязные руки подальше от моей Селесты.

— При всем уважении, сэр, — прорычал я в ответ, — я люблю...

Он разражается холодным, жестоким смехом.

— Ах, это любовь, не так ли? — Он жестоко улыбается, насмехаясь надо мной.

— Да.

Он фыркает.

— Сэр, вы не можете приказать мне держаться подальше от...

— Ты думаешь, это мой приказ? Что я здесь просто для того, чтобы быть жестоким с тобой в этот траурный день?

Мои глаза сузились.

— Да, думаю.

Он качает головой.

— Нет, Адриан. Хотя это могут быть и мои желания, эта просьба исходит не от меня.

Он торжествующе улыбается.

— Это то, чего желает Селеста.

Мое сердце бешено колотится, а рот превращается в линию, когда я смотрю на него.

— Спасибо, что пришли, мистер Марко, — ворчу я. — Если вы позволите, мне нужно...

— Ты — другой мужчина, Адриан.

Я замираю, когда его слова ударяют меня как пощечина. Жан только усмехается.

— Ты был увлечением, парень. Флирт с прислугой. С грязью, — усмехается он. — Ее здесь нет, потому что ты для нее ничего не значишь. Она занята своей жизнью.

Его улыбка расширяется.

— Готовится к завтрашнему знаменательному дню.

Он провоцирует меня. Но даже когда я сдерживаюсь, чтобы не спросить, о чем, черт возьми, он говорит, я могу сказать, что он видит, как меня это задевает. Раскалывает меня. Ломает меня.

— Спроси меня, — шипит он тонко. — Спроси меня, маленький ублюдок.

Я сглатываю.

— Что, блять, будет завтра?

Его зубы сверкают.

— День ее свадьбы, Адриан. Она выходит замуж.

Я смотрю. Я хочу увидеть ложь в его глазах. Я хочу увидеть, как она ускользает из трещин в его жестокой маске. Но чем пристальнее я смотрю, тем ярче горит правда.

Он не лжет.

— Вот. Посмотри сам.

Одна из рук на его трости опускается под окно. Она возвращается, держа нежно-кремовую карточку с золотым каллиграфическим почерком. Я вырываю ее из его рук и смотрю на насмехающиеся надо мной слова, приглашающие меня отпраздновать свадьбу между Селестой Мелин Марко и неким Амиром Эль-Сайедом.

Завтра.

Дождь размывает золотую надпись и плавит хрупкую открытку в моих руках. Я позволяю ей упасть в лужу у моих ног, когда Жан начинает смеяться.

— Ты никогда не был конечной целью игры, Адриан. Никогда. — Его глаза опасно сверкают на меня.

— А теперь убирайся в свой ничтножный и преступный мир. В свою никчемную, жалкую жизнь, в которой нет ее. Ты и вещи твоего отца будут ждать тебя у ворот моего дома. После этого, если я когда-нибудь увижу тебя снова... — Он поворачивается и кивает на молчаливого человека с пушкой в руках, сидящего рядом с ним. — Я попрошу кого-нибудь снести тебе голову.

Его взгляд устремлен мимо меня на небольшое сборище у могилы.

— А теперь, пожалуйста, скажи миссис Дюбуа и Педдлтону, чтобы они немедленно вернулись на свои рабочие места, если хотят, чтобы завтра они все еще работали.

Он переводит взгляд обратно на меня и тонко улыбается.

— Убирайся, малыш.

Тонированное стекло откидывается, и машина скользит прочь, вздымая мокрый гравий и грязь, которая забрызгивает мои ботинки и голени.

Но я не чувствую этого. Я ничего не чувствую, пока мое сердце начинает застывать, превращаясь в камень внутри моей груди.

Ты — другой мужчина. Флирт. Увлечение. Ты никогда не был конечной целью.

Мои губы кривятся в рычании, когда я опускаю глаза на мокрое приглашение, приветствуя меня отпраздновать вечную связь девушки, которую я люблю, с каким-то другим мужчиной.

Мой каблук врезается в приглашение, превращая его в мокрую почву, прежде чем я поворачиваюсь и в оцепенении иду обратно к яме в земле, где лежит человек, который вырастил меня, и стоящий рядом с ним человек, который поведет меня на следующий этап моей жизни.

Без нее.

Жан Марко может думать, что сегодня он одержал победу. Но он ошибается. Моя жизнь не будет ничтожной. Она не будет мелочной.

Мне суждено стать королем.

И однажды он, как и все, склонится передо мной.