Сначала я понятия не имею, почему я проснулась.

Темно, в доме полная тишина, и я одна. Я щурюсь в темноту и с трудом нащупываю телефон на прикроватной тумбочке.

Сейчас два часа ночи.

Я протираю глаза, снова кладу телефон лицом вниз и снова погружаюсь в подушки. Возможно, это был пустяк — автомобильный гудок снаружи, а может быть, кошмар Адель или Далии в коридоре.

Мои глаза снова закрываются, и я уже собираюсь снова погрузиться в сон, когда снова слышу стук, доносящийся снизу. Я резко выпрямляюсь в постели.

Раздается звук захлопывающейся двери. Затем раздается грохот. Моя кровь превращается в лед, и на мгновение все, что я знаю, — это страх.

Они нашли меня.

Тот, кто убил Амира и его отца, нашел меня здесь, в доме Адриана. И охранники или нет...

Я хмурюсь. Нет, это невозможно. Хотя они всегда на виду, у меня нет иллюзий, что дом Адриана не охраняется как крепость. Никто такой громкий и неуклюжий не может случайно забрести ночью через заднюю дверь.

В связи с этим возникает вопрос: что, черт возьми, происходит внизу?

Я соскальзываю с кровати, натягиваю толстовку поверх майки и шорт для сна, прежде чем открыть дверь спальни. Я оглядываю коридор, на мгновение снова думая, что, возможно, это Адель — или, возможно, это как-то связано с Далией, и ей нужна моя помощь. Но их дверь закрыта.

Снизу снова доносится шаркающий звук, и я напрягаюсь. Дрожа, я на цыпочках пробираюсь по коридору к черной лестнице, ведущей на кухню. Как можно тише я спускаюсь вниз, делаю большой вдох и заглядываю за угол.

На кухне темно и пусто.

Может быть, я действительно схожу с ума?

Я поворачиваюсь, чтобы вернуться в постель, как вдруг мой взгляд останавливается на чем-то возле задней двери. Что-то похожее на пролитую краску, или чернила, или кофе. Я нахмурила брови, тихо ступая по полу, и вдруг замерла, кровь застыла.

Это кровь. Кровь растеклась по всему полу у задней двери.

И на дверной ручке. И на замке. И на клавиатуре с кодом сигнализации рядом с ней. Мое лицо бледнеет, когда я поворачиваюсь, чтобы проследить за следами мазков на раковине и столешнице, за каплями на полу, которые ведут из дверного проема, противоположного тому, через который я вошла, в коридор.

Что это, черт возьми, такое?

Я быстро двигаюсь, следуя за каплями и мазками крови, к главному входу в таунхаус. Мой взгляд скользит по лестнице, следуя за кровавыми следами наверх, с тошнотворным, грызущим чувством, растущим в яме моего желудка.

Наверху тошнота только усиливается по мере того, как я прослеживаю кровь по коридору. И когда капли останавливаются перед дверью спальни Адриана, я бледнею.

Он ранен.

Не думая, не зовя на помощь и не стучась, я просто кручу ручку двери и врываюсь в комнату.

— О Боже, Адриан...

В комнате темно, только в ванной горит свет. Он поворачивается на звук моего голоса, его затравленные глаза злобно блестят в тусклом свете.

— Что ты здесь делаешь? — прохрипел он.

— Ты ранен.

— Я в порядке, — бормочет он.

Но я игнорирую его, шагаю в комнату и закрываю за собой дверь. Адриан поворачивается, хмурясь.

— Я сказал, что я в полном порядке, Селеста.

Он снова отворачивается от меня. Я задыхаюсь, и моя рука летит ко рту, когда свет из ванной освещает его спину.

Кровь. Разорванная рубашка. Блеск чего-то, что может быть металлическим лезвием или стеклом, торчащим из нее.

— Господи, мать твою, Адриан...!

— Я сказал, убирайся, — огрызается он.

— Нет. Позволь мне помочь тебе.

Я двигаюсь к нему, но он холодно смотрит на меня.

— Держись от меня подальше.

— Адриан, черт возьми, позволь мне...

Я задыхаюсь, когда его пальцы обхватывают мое горло.

— В этом доме ты под моей властью, и ты будешь следовать моим командам...

— Ты истечешь кровью, — задыхаюсь я, — если я не помогу тебе.

Он молча смотрит на меня.

— Просто позволь мне, черт возьми, помочь тебе, хорошо?

Мышцы его челюсти скрежещут. Затем он отворачивается.

— Мне не нужна твоя помощь.

— Нет, нужна.

Он качается на ногах, и страх, которого я не знала четыре года, охватывает меня, когда я хватаю его.

— Иди сюда.

Я затаскиваю его в ванную и киваю на сиденье унитаза.

— Садись.

Он уже держит аптечку, наполовину открытую на унитазе, ее содержимое разбросано повсюду и липкое от крови. Но я не обращаю внимания на ужасающую сцену, когда беру ножницы и с их помощью разрезаю рубашку на его спине, осторожно отделяя ткань.

Похоже, что стекло вошло не очень глубоко. Но оно прочно застряло там, и кровь свободно течет по его татуированной спине.

— Господи, Адриан. Что случилось?

— Я упал, — бормочет он.

— Чушь.

— В раздвижную стеклянную дверь в отеле Palms Resort на Бали.

Я ухмыляюсь, закатывая глаза.

— Туше.

Я возвращаюсь к его ранам, хватаю горсть марли.

— Это будет...

— Просто, черт возьми, сделай это.

Я хватаю кусок стекла с марлей.

— Селеста, просто, блять, выдерни его уже.

И я выдергиваю, морщась, хотя он сам не морщится. Кровь льется из раны, пока я не прижимаю к ней бинт, плотно удерживая. Я отдергиваю бинт достаточно долго, чтобы протереть рану антисептиком. После я накладываю свежий бинт и закрепляю его пластырем на голой спине.

Затем мой взгляд блуждает по множеству других свежих порезов, зазубрин и синяков, усеивающих его спину и плечи.

— Серьезно, Адриан, что, черт возьми, с тобой случилось?

— Ничего, — рычит он, отстраняясь. — Мы закончили?

Я смотрю на его спину.

— Нет, не закончили.

Я смотрю, как напрягаются его плечи, как перекатываются его чернильные мышцы, как что-то грохочет в его груди.

— Просто оставь это, Селеста.

Но я не могу. Не в этот раз. Я оставляла это слишком много раз, когда дело касалось его и меня. Я оставляла это сидеть там и рассыпаться в прах. Или гнить. Или обжигать мою кожу, как раскаленный уголь, пока я не буду знать только боль и страдания.

Никогда не было правды. Никогда ответов. Никогда не будет разговора, который мы всегда должны были вести.

— Нет, — говорю я снова, твердо. — Не в этот раз. Адриан, расскажи мне, что случилось.

Он наполовину поворачивается ко мне.

— Это та сторона меня, которую ты не хочешь знать.

— Кто сказал?

— Это говорю я. Поверь мне, Селеста. Я не тот мальчик, которого ты когда-то...

— Я знаю, что это не так, — шепчу я. — Но я всегда знала, каким мужчиной ты станешь.

Его рот сужается.

— Правда?

— Ну, может быть, не все это...

Я оглядываю великолепную ванную комнату в экстравагантном доме.

— Но я знала, кем ты был.

— И ты сбежала.

— Да. Но я знала, кто ты, и все равно хотела тебя. И я лю...

Я останавливаю себя прежде, чем успеваю произнести это слово. Но он поворачивается ко мне, его глаза сверкают.

— Что случилось сегодня вечером, Адриан? Откуда у тебя это?

Он отводит взгляд.

— Я зашел в паб Киллиана выпить.

Мое лицо бледнеет.

— Это сделал Киллиан?

— Нет, я сделал это... — он прервался. — Неважно.

— Адриан...

— Я сделал это, ворвавшись в его бар с бейсбольной битой и уничтожив семерых его людей. Теперь довольна?

Мой рот открывается, когда он отворачивается.

— Нет. Зачем тебе туда идти?

— За ответами, — огрызается он. — Двое мужчин, которые пытались ранить тебя в том номере отеля, носили на теле татуировки его гребаной банды.

Я застываю, быстро моргая.

Не из-за откровения о том, что Киллиан мог иметь отношение к нападениям. Не из-за какого-то секрета, который раскрыл Адриан. Нет, мое сердце колотится в груди и грозит выпрыгнуть в горло, потому что этот человек — который смотрит на меня так, будто хочет поглотить меня целиком или, возможно, разделать живьем — сегодня ночью пришел в логово конкурента, один, с бейсбольной битой.

Ради меня.

Я пожевала губу и осторожно положила руку ему на плечо.

— Ты пошел туда ради меня?

— Да, — рычит он, набрасываясь на меня с яростью, от которой я задыхаюсь. — Да, я пошел туда ради тебя.

— Зачем? — Я задыхаюсь.

Он холодно смеется.

— Прошло четыре гребаных года, а ты все еще не знаешь. Ты даже не понимаешь.

— Что именно?

Я задыхаюсь, когда он резко встает, нависая надо мной с этими грозовыми глазами, прожигающими мою душу.

— Что даже после всего, Селеста, даже после того, как ты ударила меня в спину, разбила нас и сбежала от всего, — шипит он. — Я бы вошел в ад. Я бы убил...

Я вздрагиваю, когда он одной рукой хватает меня за челюсть, а другой обхватывает мою талию, словно это его самое ценное имущество, и впечатывает меня спиной в стену, прижав к ней.

— Несмотря на то, что я провел четыре года, ненавидя тебя и пытаясь вырезать тебя из своего сердца, — говорит он, — я готов сжечь ради тебя весь гребаный мир.

И когда его губы прижимаются к моим, это не поцелуй.

Это завоевание.

Это жестокая, непоколебимая, сокрушительная атака на мой рот. И все же, это превращает меня в чистый огонь. Я хнычу, когда его губы обжигают мои, его рука скользит в волосы на затылке и крепко сжимают их в кулак. Его рука скользит по моему бедру, проникая под толстовку и майку, и крепко сжимает мою голую кожу.

Его губы обжигают мои, и я стону, когда его язык ищет вход. Его рука скользит вверх по моим ребрам, оставляя след тепла под кончиками пальцев, когда он захватывает майку и свитер и задирает их выше. Я хнычу, когда одежда скользит по моей груди, и мои соски скользят по его упругой груди.

Адриан пожирает мой рот, крутя сосок между большим и указательным пальцами.

Кусает мои губы.

Нападает на мой язык.

Высасывая воздух из моих легких, и я тону в нем.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы сорвать с меня толстовку и отбросить их в сторону, прежде чем больно прижать меня к стене.

Я стону, мои руки обхватывают его шею, а тело дрожит, когда я сильно прижимаюсь к его голой коже. Его мужественный запах и темная, клубящаяся аура связывают меня, как черные цепи, впиваются в меня, как темные, колючие шипы, от которых я никогда не освобожусь.

И от которых я никогда не захочу освободиться.

Его пальцы крутят мои соски до боли. Но эта боль мгновенно сменяется наслаждением, проникая в мое сердце. Между моих ног разливается тепло, и я дрожу от голода, целуя его в ответ, пока его рука забирается в мои шорты. Его палец легко проникает между моих губ, изгибаясь во мне, и я стону от голода.

Шорты спадают до щиколоток, и я едва успеваю выйти из них, прежде чем он поднимает меня за бедра и прижимается ко мне. Трение грубой ткани его брюк о мои голые половые губы электризует меня. И я бесстыдно чувствую, как дрожат мои бедра, страстно желая большего.

Я слышу звяканье пряжки его ремня, звук разрыва молнии. И когда его брюки падают на пол, я стону от ощущения его толстого члена, вырвавшегося на свободу прямо напротив моей киски.

Я впиваюсь в него когтями, стону и тону в его темноте, пока он поглощает мой рот, мою челюсть, мою шею. Его руки царапают меня, как животное, его зубы терзают мою кожу. Я делаю то же самое — задыхаюсь, захлебываясь, пока мои пальцы тянутся по его спине.

Но я вздрагиваю, когда понимаю, что мои руки мокрые.

— Адриан, твоя повязка...

— Разве похоже, что меня сейчас это волнует?

Его рот прижимается к моему, заглушая мои слова и беспокойство. И они рассеиваются. Потому что такими мы были всегда, и такими мы остаемся.

Как животные. Как две грозовые тучи, столкнувшиеся вместе.

Я дрожу, когда его рука опускается к моей заднице, крепко обхватывает меня и заставляет хныкать, пока он прижимает меня к стене. Его бедра прижимают его набухший член к моему входу. И одним толчком он входит до конца.

Мой рот раскрывается, голова откидывается назад, а с губ срывается нечеловеческий, гортанный крик. От его огромных размеров у меня перехватывает дыхание, он растягивает меня до предела. И все же, успокаивающий бальзам удовольствия, который разливается по мне после этого, подобен раю.

Он рычит, снова вбиваясь в меня — жестоко, дико, прижимая меня к стене, а я обхватываю его ногами и умоляю о большем. Сильнее. Глубже. Я хочу, чтобы он полностью отпустил себя.

Я впиваюсь в него когтями, шипя, когда его зубы сильно впиваются в мою шею, оставляя следы и, возможно, даже кровь. Наши тела сцепляются, мои соски скользят по его груди, а его пальцы впиваются в плоть моей задницы.

Со стоном он поворачивается и вылезает из штанов. Я прижимаюсь к нему, когда он выбегает из ванной в темноту спальни, его член все еще глубоко во мне. Мое сердце колотится, когда я падаю назад на кровать, но он все еще находится сверху, раздвигая мои бедра и обхватывая рукой мое горло.

Я хнычу, когда он глубоко вводит свой член, его рот находится в дюймах от моего.

— Кричи для меня.

Он входит в меня, и мои глаза закатываются, когда я теряю себя от ощущения того, как он заполняет меня. Такое ощущение, что он в моем животе. В моем сердце. В моей гребаной душе. Наши тела плотно прижимаются друг к другу, и когда я чувствую во рту привкус меди, я понимаю, что это его порез.

Но мне все равно. Меня не волнуют ни синяки, ни следы, ни кровь, ни порезы. Мне плевать на эту животную дикость.

Потому что это, и все, чем мы являемся, естественно. Как два греческих бога, столкнувшиеся на вершине горы. И чем сильнее он трахает меня, чем сильнее вжимает меня в кровать, тем больше я понимаю, что это не занятия любовью. Это даже не секс.

Это битва. И если она будет до смерти, то так тому и быть.

Мои руки и ноги крепко обхватывают его. Мои крики становятся все громче и громче, пока он не закрывает мне рот рукой.

Я сильно кусаю его руку. Он делает то же самое с моей шеей.

— Я становлюсь таким твердым, когда ты борешься со мной, моя маленькая шлюшка.

Я стону, закатываю глаза, прежде чем вцепиться зубами в его ухо. Адриан злобно рычит, шипит, отстраняясь, прежде чем я успеваю укусить его.

— Очень жаль, — мрачно произносит он. — В следующий раз повезет больше.

Я содрогаюсь, экстаз накатывает на меня, когда я стискиваю зубы и пытаюсь укусить его снова. Но он уклоняется и от этой атаки, издавая шипящий звук, когда его рука обхватывает мое горло.

— Тебе придется сделать что-то получше, если ты хочешь причинить мне боль.

— Может, я подожду, пока ты уснешь, и зарежу тебя.

Я кричу, когда он вводит в меня свой член и ладонью сильно шлепает меня по заднице.

— А может, это ты проснешься со связанными за спиной руками, и мой член будет трахать твою задницу, а потом ты неделю не сможешь ходить.

— Прости, я думаю, ты путаешь размер своего эго с размером своего члена. Я бы вообще проснулась от этого?

Он хихикает темным, злорадным смехом.

— Продолжай в том же духе, и я напомню тебе о своих размерах и заткну тебе рот, засунув свой член тебе в глотку.

Спазм грязного возбуждения проходит через мою сердцевину.

— Ааа, только тебе бы этого хотелось, не так ли, моя маленькая игрушка?

Я хнычу, мое тело конвульсирует, даже когда я качаю головой из стороны в сторону.

— Ты отвратительный, высокомерный...

— Сделай нам обоим одолжение и перестань притворяться, что ты не собираешься устроить ебаный беспорядок на моем члене.

Его рука сжимается вокруг моего горла, и мои глаза закатываются назад, когда огонь начинает поглощать меня изнутри.

— А теперь будь хорошей девочкой...

Мир становится белым.

— И заставь эту маленькую киску кончить для меня. Кончи, как моя хорошая маленькая игрушка, Селеста.

Клянусь Богом, как будто весь дом Адриана только что был взорван с орбиты. Все, что я знаю, это белый свет и тепло, и ощущение, что моя душа покидает мое тело. Из моего рта вырывается неземной звук, который я слишком долго не могу понять, что это мой собственный крик наслаждения. Мое тело выгибается дугой, и я цепляюсь за него изо всех сил, когда кульминация проходит через меня.

Все, что я могу сделать, это держаться за него изо всех сил, пока я кончаю снова и снова, каждый мускул в моем теле дрожит и спазмирует, пока мои крики экстаза не вырвали весь воздух из моих легких.

Он стонет, грубо входит в меня, прежде чем его рот прижимается к моему. Я чувствую, как он пульсирует и бьется глубоко внутри. Его горячая сперма выплескивается в меня снова, снова и снова, пока он вдавливает меня в кровать и прижимается своими губами к моим.

Пожирая меня.

Наказывая меня.

Спасая меня.

И обрекая нас обоих на ад.