Все болит.

Каждый сантиметр моего тела словно переехал грузовик. А когда я пытаюсь открыть глаза?

Ага, даже они болят.

Но медленно, с болью, я заставляю себя открыть их, только для того, чтобы ослепнуть от света, который проникает через радужку и попадает на сетчатку. Я вздрагиваю, но, конечно, это тоже больно.

Черт.

Я чувствую под собой чистые простыни и постельное белье. Мягкая постель. Тепло, безопасность. И вдруг все возвращается и ужас повторяется в моей голове.

Я помню силуэт в окне, мужчину, который преследовал и схватил меня, а затем повалил на пол. Я помню холодный взгляд его глаз, когда он смотрел на мое тело.

Вот и все. Когда он потянулся ко мне, я потеряла сознание.

Но не эта мысль внезапно заставила меня вскрикнуть и вскочить с кровати.

Это мысль о двух других людях, живущих в гостиничном номере.

Я резко выпрямляюсь, захлебываясь от боли. Мои глаза широко раскрываются, дико озираясь по комнате. Но мне не нужно задаваться вопросом, где я. Не сейчас, когда первое, что я вижу, это Адриан, стоящий у изножья кровати.

Комната тускло освещена, но даже в тусклом свете я вижу, насколько элегантна спальня — все матово-черное, темные тона и матовое золото.

Медленно, мое зрение фокусируется, и я понимаю, что он смотрит прямо на меня. Я сглатываю, наслаждаясь его видом, невероятно сексуальным, стоящим там в черном костюме без галстука, верхняя пуговица рубашки расстегнута, обнажая чернильный вихрь под ней.

Хотя я едва видела Адриана в течение четырех лет, даже я могу сразу заметить, как он держится, и как идеально на нем сидит его одежда.

Деньги и элегантность, носимые с презрением.

Он носит атрибуты мира, в который ему пришлось пробиваться с боем и убийством. И теперь, когда он там, ему нравится напоминать этим людям из высшего общества, что на самом деле он не один из них. Он — завоеватель.

Завоеватель, пришедший, чтобы сжечь все королевство в черный пепел у своих ног.

Он так же смотрит на меня, как будто хочет, чтобы я вспыхнула. Чтобы я превратилась в пепел прямо здесь, у него на глазах, хотя бы для того, чтобы он мог согреть свои руки в огне.

— Где я? — наконец прохрипела я.

Он поднимает темную бровь.

— В моем доме.

Я уже знала это, и он понимает, что я уже знала. Почему я веду светскую беседу с этим человеком?

Я оглядываюсь вокруг, тяжело сглатывая, прежде чем мои глаза возвращаются к нему.

— Адель и... девочка... здесь, — тихо прорычал он.

Я провожу зубами по губам.

— Она не...

Я смотрю вниз, крутя пальцами.

— Она не твоя. Да, я знаю.

Мои глаза поднимаются к его глазам.

— О, теперь ты знаешь? — огрызнулась я.

— Да, теперь я знаю, Селеста, — ворчит он в ответ, его глаза леденеют, впиваясь в меня, как когти.

— Эта женщина, Адель... она выглядит в точности как она. Девочка, я имею в виду.

— Ее зовут Далия.

Он пожимает плечами.

— Она ее, я полагаю?

Я киваю.

— И Амира?

Я качаю головой.

— Его отца. Не по ее инициативе.

В его горле раздается низкий рык.

— Адель... — Я снова смотрю на свои руки. — Она через многое прошла.

Мы молчим несколько секунд, прежде чем он прочищает горло.

— Как ты себя чувствуешь?

Это так похоже на прежнего Адриана — спрашивать о моем самочувствии. Но хотя это можно было бы воспринять как утешение, я знаю, что на самом деле эти слова облечены в цепную броню. Окунуты в кислоту. Обмотаны колючей проволокой. Заминированы. Слова представлены с вырезанным из них смыслом.

— Прекрасно. Я...

Я сдвинулась и поморщилась.

— Мне немного больно.

Внезапно, как нож, вонзившийся в мой мозг, я начинаю вспоминать все, что произошло до того, как я потеряла сознание.

Все.

Мужчина, сидящий на моей талии, пробежался по мне глазами. Его руки тянутся к моей наготе, когда я потеряла сознание.

Мой желудок переворачивается, и кислое, ужасающее чувство разливается по моему организму. Я в ужасе смотрю на Адриана.

— Этот человек...

Он качает головой.

— Мертв. Он больше не причинит тебе вреда.

Я сглатываю, становясь все бледнее.

— Он...

— Нет.

Он выкрикивает это слово, позволяя ему разрезать воздух между нами, как лезвие мести. Как острие топора палача, когда он зарывается в разделочную доску.

— Нет, — хрипит он снова. — Если ты спрашиваешь, трогал ли он тебя так... насиловал ли он тебя...

Его глаза темнеют.

— Если он даже взглянул на тебя подобным образом, ответ — нет.

Я дрожу, закусив губу.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Адриан не говорит ни слова, и я поднимаю на него свой взгляд.

— Я имею в виду за...

Мои губы кривятся.

— За то, что ты был там.

Он кивает. Мой взгляд опускается, и впервые я осознаю разницу в своем одеянии. Раньше я была в халате. Теперь я одета в чистую, хотя и мешковатую белую футболку и такие же мешковатые серые треники, от которых пахнет Адрианом.

Мои глаза болезненно переходят на его.

— Ты...?

Уголки его губ приподнимаются в темной, самодовольной ухмылке, заставляя меня дрожать.

— Нет. У меня есть личный врач. Его медсестра пришла осмотреть тебя, перевязать раны и сменить одежду.

То, как он это сформулировал, заставляет меня задуматься, но мне не нужно напрягаться. Я уже знаю ответ, хотя все равно задаю вопрос.

— Почему медсестра, а не врач?

— Прости? — Его глаза пронзают меня, тень ползет по его лицу.

— Твой врач — мужчина, не так ли?

Он кивает.

— А его медсестра — женщина, я полагаю?

Он поднимает плечо.

— Ты действительно заставил медсестру прийти вместе с врачом, чтобы она раздела меня, потому что она женщина?

— Да. И что ты хочешь этим сказать?

Я прочищаю горло и киваю, снова глядя на свои руки.

— Ну, в любом случае, спасибо.

Он молчит, и когда я поднимаю глаза, я вздрагиваю от того, как его взгляд пронзает меня.

— Хорошо. Вот как это будет работать.

— Как что будет работать?

— Ты не будешь работать с Альфи, и ты, черт возьми, никогда больше не приблизишься к Киллиану Килдэру.

Надо мной оседает туча.

— Это не твое дело...

— Теперь да, — ледяным тоном прорычал он. — Итак, еще раз, без перебивания. Как я уже говорил, все будет происходить следующим образом. Во-первых, ты останешься здесь.

Я напряглась, нахмурив брови.

— Нет, не останусь.

— Это не обсуждается. Ты останешься здесь.

Вот опять. Этот собственнический тон в его голосе и такой же собственнический блеск в его глазах, который посылает по моему телу волны тепла, извивающиеся там, где они не должны быть. Это темное чувство власти, которое он, кажется, имеет надо мной, независимо от того, что я делаю, и которое заставляет меня одновременно ужасаться и возбуждаться.

— Я не думаю, что мне стоит здесь оставаться, Адриан.

Он пожимает плечами.

— А я не думаю, что давал тебе право выбора.

Я смотрю на него.

— Ты не можешь просто держать меня здесь.

— Наблюдай.

Я дрожу. Он действительно это имеет в виду. Это совершенно ясно. Когда он говорит, что это не обсуждается, что это не дебаты, он не пытается быть самодовольным. Он не пытается затеять со мной драку. Он просто говорит мне о своем представлении фактов.

Это не будет обсуждаться, как бы я ни кричала, ни ругалась и ни огрызалась.

— Ну, если я собираюсь остаться здесь...

— Я бы убрал слово если из твоего лексикона в этом вопросе.

Я смотрю на него.

— Если я собираюсь остаться здесь... то, что произошло до этого... в лифте...

Голодная ухмылка, закравшаяся в уголки его рта, останавливает мои слова, делая мое лицо ярко-красным.

— То, что случилось ранее, больше не случится...

— То, что случилось ранее, будет происходить снова, когда я захочу.

Я напрягаюсь, мое ядро непостоянно сжимается, что нервирует меня.

— Прости?

— Ты останешься здесь под моей защитой.

Он начинает двигаться в сторону кровати, на которой я сижу, и останавливается только тогда, когда оказывается рядом со мной, нависая надо мной.

Высасывая воздух из моих легких.

— Ты останешься здесь под моей защитой. В обмен на это ты будешь... — Он улыбается. — Моей игрушкой.

Проклятье. Эта пульсация в моей сердцевине только усиливается, обжигая все глубже между бедер, пока я не сжимаю их, пытаясь сдержать жар и влагу, ползущую между ними.

— Пошел ты, — бросаю я ему в ответ.

— Если ты предпочитаешь, чтобы я использовал термин шлюшка, то конечно, мы можем использовать его вместо этого.

Мой рот открывается, когда я смотрю на него.

— Какого хрена ты меня так ненавидишь, Адриан?!

— Потому что ты сбежала, — рычит он. — И дело не только в том, что ты сбежала, Селеста. Дело в том, что ты почти сбила меня с пути, просто потому что могла...

— Я сбежала, чтобы защитить тебя! — кричу я.

— Я не тот мальчик, которым был, Селеста.

— Ни хрена себе!

Я смотрю на него.

— Я не собираюсь быть твоей гребаной шлюхой, Адриан.

Он непринужденно пожимает плечами.

— Адель и ребенок...

— Далия, — огрызаюсь я. — Я же сказала тебе, ее зовут Далия.

Он тонко улыбается.

— Очень хорошо, Далия. Им нужно место, где можно остановиться и быть в безопасности, не так ли?

Мое лицо превращается в гранит.

— Ты сукин сын. Ты не сделаешь этого.

— Что я не сделаю, Селеста?

— Не смей угрожать им!

— Я ни хрена не угрожаю. Я говорю тебе...

Я задыхаюсь, когда его рука вырывается, хватая меня за подбородок и поднимая его, когда он смотрит мне в лицо. Магнетическая привлекательность этого мужчины разрушает мою защиту, даже если он держит меня так, словно я именно шлюха, как он меня называет, — раскинувшаяся, уязвимая в его постели. Волосы дикие, глаза как кинжалы, он держит меня за челюсть, словно готов поцеловать мой рот.

Или потребовать его другими способами.

— Я говорю тебе: в твоих интересах перестать притворяться, что ты не хочешь, чтобы я прямо сейчас сорвал с тебя твои гребаные трусики и растянул твою киску вокруг моего члена.

Мои глаза выпучиваются.

— Я... я...

Я заикаюсь. Я, черт возьми, заикаюсь.

Это должно быть самое простое слово из трех букв в мире, чтобы бросить ему прямо в лицо прямо сейчас. Нет. И все же я не в состоянии его произнести.

И он, черт возьми, прекрасно это знает.

Адриан мрачно улыбается. Сила, заключенная в нем, разливается вокруг него, заполняя комнату черными пятнами.

— Ты даже не можешь сказать, не так ли? — бормочет он. — Ты даже не можешь сказать мне нет. Это потому, что ты такая, жадная маленькая шлюшка для меня?

— Прекрати, блять, называть меня так.

— Если ты беспокоишься о том, насколько мокрыми я делаю твои трусики, не волнуйся. Я принесу тебе еще позже.

У меня отвисает челюсть, глаза расширены, а в щеках пылает жар, когда я смотрю на него.

— Ты... ты не можешь говорить со мной так...

— Я буду говорить с тобой именно так, как я захочу. И я буду делать с тобой именно то, что я желаю, Селеста, — рычит он.

Его палец проводит по моей челюсти к шее, и на мгновение я вздрагиваю, когда его пальцы обвиваются вокруг нее. Но потом они продолжают двигаться, дразня все ниже, прослеживая белый хлопок мешковатой футболки, пока его палец не скользит между моей грудью, вниз.

Против моей воли мои соски затвердели, превратившись в острые точки на тонком материале, а его глаза светятся тем же вожделением, которое разгорается во мне.

— И я бы на твоем месте очень, очень привык к этому.

Медленно он возвращается в стоячее положение и смотрит на меня сверху вниз, как безумный король на своего пленного врага.

— Тебе больно?

Я с усмешкой смотрю на него.

— Я в порядке.

Это ложь. Опять, черт возьми, все болит. Но почему-то, даже если он не тот, кто сделал это со мной, сказать ему, как мне больно, кажется слишком уязвимым. А быть уязвимой перед этой новой версией Адриана Кросса — все равно что вскрывать вены перед голодной акулой.

— Так тебе не больно?

— Я в полном порядке, спасибо, — отвечаю я.

— Хорошо. Перевернись.

Я напрягаюсь, когда тепло заливает мое ядро.

— Прости?

— Я сказал, перевернись блять.

Я сглатываю.

— Зачем?

— Зачем — это еще одно слово, которое ты можешь вычеркнуть из своего словарного запаса, пока остаешься здесь.

— Ч...

Я останавливаю себя, прежде чем снова произнести это запрещенное слово.

— Por que — Зачем? — выплюнула я.

Адриан ухмыляется.

— Потому что мы так договорились, Селеста, — урчит он. — Ты останешься здесь...

Я начинаю открывать рот.

— И Адель и Далия остаются здесь, — бормочет он. — И в обмен на мою защиту — для всех троих — ты, — пробормотал он, опуская глаза на мое тело. — Ты будешь моей гребаной игрушкой.

Я глубоко вдыхаю, пытаясь замедлить ревущий пульс в моих ушах.

— У меня есть выбор в этом соглашении?

Он улыбается.

— Нет, Селеста. У тебя нет выбора.

Я смотрю на него.

— Есть много других мест, где я могла бы получить помощь...

— Поверь мне, их нет. Идти к Альфи было опасным шагом. Идти к Киллиану было глупо. И позволь мне сказать, что я сделал все необходимые звонки заранее. И если ты решишь пойти дальше по кроличьей норе и заглянуть в более глубокие и темные недра этого гребаного города, ты не найдешь ничего, кроме закрытых дверей.

Я сжимаю руки в кулаки, моя кожа покрывается колючками, когда я смотрю в его токсически великолепные, коварно притягивающие глаза.

— Это я, Селеста. От кого бы ты ни бежала, кто бы ни преследовал тебя, кто бы ни пытался убить тебя в номере отеля? Все, что стоит между ними и тобой — это я. И это мои условия. Они, блять, не подлежат обсуждению.

— Я сама о себе позабочусь.

— Нет, не позаботишься.

— Наблюдай.

— Я думаю, тебе с трудом дается понятие не обсуждается. Ты останешься здесь.

— Это наказание в виде лишения свободы.

Он вздыхает.

— Нет. Это означает, что у тебя нет выбора. Если ты отправишься куда либо без меня — хотя этого не случится, поверь мне — но если каким-то чудом ты отправишься одна, ты не протянешь и дня.

— Я бы хотела заставить тебя проглотить эти слова.

— А я хочу заставить тебя проглотить мой член прямо здесь и сейчас.

Я ярко покраснела, уставившись на него с отвисшей челюстью.

— Итак, Селеста, второй раз я просить не буду...

Я дрожу, когда его рука снова опускается, чтобы сжать мою челюсть, и он наклоняется ближе, его губы так близко к моим, что я почти чувствую, как они гудят напротив меня.

— Перевернись, блять.

Я сглатываю, тепло пульсирует в моей сердцевине.

Мне хочется бросить его слова обратно ему в лицо, или дать пощечину, или даже плюнуть в него. Но, если отбросить гордость, он прав больше, чем думает. Даже мне не нравится, что мои шансы продержаться в одиночку не более одного дня. И поэтому вместо этого я усмехаюсь над ним, напрягаясь, когда он отстраняется.

— Ладно.

Я прикусила губу, чтобы подавить дрожь, и перекатываюсь на живот, уткнувшись лицом в подушку, прежде чем повернуть голову и посмотреть на него.

— Теперь счастлив?

— Не совсем.

— Ну, какого черта ты еще хочешь, чтобы я...

По моему шокированному, испуганному лицу разливается жар, когда его рука хватает сзади мои треники и стягивает их до середины бедра.

И вдруг я оказываюсь с голой задницей и лицом вниз на кровати Адриана под его яростным, голодным взглядом.

— Теперь, Селеста, — рычит он. — Я хочу, чтобы ты раздвинула для меня эти гребаные ноги.