Ноэль

— Я должен кое-что тебе сказать.

Она слегка подпрыгивает от звука моего голоса позади нее в гардеробной. Она кружится, и мое сердце на секунду замирает, когда я смотрю, как ее губы изгибаются, а щеки розовеют.

Боже, она прекрасна. Сплошные ноги и светлые волосы, в потрясающем струящемся черном, на тонких бретельках и без рукавов вечернем платье, которое опускается чуть выше колен. Туфли в тон делают эти ноги еще более привлекательными.

— Ноэль?

Я моргаю, понимая, что засмотрелся на нее.

— Что ты хотел мне сказать?

— Что ты выглядишь абсолютно сногсшибательно в этом платье.

Она краснеет, закусывая губу.

— И что я более чем слегка раздражен тем, что это для Джейкоба.

Элла закатывает глаза.

— Это не для Джейкоба. Это для ужина, с мужчиной, который, как достоверно известно, не заинтересован в этом платье на мне так, как ты. Плюс...

Она кокетливо усмехается, подходя, чтобы прижаться ко мне. Она поднимает рот, чтобы нежно поцеловать меня, прежде чем ее губы скользят по моей челюсти к уху.

— Плюс, ты тот, кому предстоит его снять, позже.

Я рычу, мои руки скользят к ее бедрам и собственнически сжимают.

— Мне правда нужно бежать, — хихикает она. — А у тебя еще встреча с Оливером.

Я хмурюсь, когда она поворачивается, чтобы вернуться к зеркалу.

У меня действительно еще встреча с Принцом. Раньше я намеревался использовать ее, чтобы загнать его в ловушку — позволить ему войти в мою ловушку, прежде чем я дам ему понять, что именно я знаю. Перелеты, психдиагноз. Всё.

А затем я улыбнусь и буду смотреть, как он пытается умолять о пощаде, прежде чем я отправлю его в тюрьму.

Моя бровь хмурится.

После прошлой ночи этот план, очевидно, полетел к черту. Прямо сейчас человек, который действительно несет ответственность за ужасные преступления, преследовавшие и Эллу, и меня годами — одно из которых отняло у нее молодые годы и едва не убило ее, — за решеткой. Льюис и Лиам наблюдали за передачей Джона Карзони в руки полиции, где его сейчас тщательно допрашивают.

Изначально я планировал ничего не рассказывать Элле об этом, чтобы она не откатилась обратно в темные места своих воспоминаний. Но теперь, когда все закончилось, я изменил свои планы и в отношении этого.

Она заслуживает знать. Ей нужно знать, чтобы она наконец смогла вздохнуть с облегчением, зная, что все кончено. Я не собираюсь портить ей ужин, вываливая все на нее сейчас. Но после. Сегодня ночью, когда она вернется домой, я скажу ей, что всё кончено.

Что касается меня и Оливера? Мы всё равно встретимся. Потому что, как бы мне ни хотелось смотреть, как он страдает, он прав.

Мы были друзьями, когда-то. Возможно, простой разговор хотя бы позволит нам преодолеть эту токсичность, которая продолжает причинять боль тем, кто нас окружает.

Элла смотрит на меня через зеркало, перед которым стоит.

— Колье-чокер или подвеска?

Она держит два ожерелья, ее бровь хмурится, взгляд мечется между ними. Улыбка изгибает уголки моих губ.

Долгое время оно было у меня просто потому что... честно, я даже не знаю почему. Потому что они отдали мне его в больнице, когда я пришел повидать ее той ночью — когда я сказал ей, что ее мать мертва. И после этого, когда ее боль превратилась в ярость и когда я понял, что именно этим я могу быть для нее, возвращать его ей казалось жестокостью. Напоминанием о том, что было потеряно в ту ночь, когда оно выжглось на ее коже.

Забавно, что оно было у меня с собой в тот день, когда я смотрел, как она выхватывает контракт из рук Кларенса на ступенях поместья Хемлок и разрывает его надвое. Я намеревался отдать его ей в тот день, но затем она исчезла из виду.

Больше не кажется жестокостью отдавать его ей.

Это похоже на катарсис. Оно не обязательно должно быть талисманом боли, страданий и ненависти. Оно может быть тем, что напоминает ей, что жизнь может быть хорошей. Что ей позволено быть счастливой.

И эгоистично, оно может быть напоминанием о нас — о слове, разорванном надвое и отмеченном на обоих наших телах.

— Оставайся вот так.

Вернувшись в спальню, я открываю тайное отделение в ящике своей прикроватной тумбочки. Я достаю бархатную коробочку черного цвета, в которой оно пролежало семь лет, и приношу обратно в гардеробную.

— А как насчет этого.

Я останавливаюсь прямо позади нее, моя рука скользит вокруг нее к передней части, держа коробочку.

Элла любопытно хмурится, ухмыляясь, когда берет ее у меня. Ее взгляд возвращается к моему в отражении перед нами.

— К чему ты мне это купил?

— Я не покупал.

Она хмурится, медленно открывая ее.

— Купил твой отец.

Ее дыхание перехватывает, когда ее глаза опускаются на серебряное слово и маленькую шарм-туфельку на цепочке, лежащие в коробочке в ее руках.

Она замирает. Я тоже замираю, ожидая, не нарушил ли я границы, отдавая его ей.

— Мое ожерелье.

Ее руки дрожат. На полсекунды мне кажется, что она уронит его. Или, блядь, швырнет его. Вместо этого я смотрю, как она поднимает другую руку, окуная пальцы в коробочку, чтобы поднять цепочку.

Ее глаза поднимаются к моим в зеркале, ее голова медленно качается из стороны в сторону.

— Я... я думала, оно потеряно.

Я качаю головой.

— Я хранил его для тебя. Я собирался отдать тебе его годы назад... — Я хмурюсь. — Я должен был отдать его тебе годы назад.

Я делаю вдох.

— Я боялся, что оно принесет тебе боль, — бормочу я. — По правде говоря, я до сих пор боюсь, что...

— Видеть его снова не причиняет боли, Ноэль, — шепчет она сдавленным, мягким голосом. — Это делает меня такой счастливой, что я даже не могу тебе передать.

Она резко поворачивается, ее глаза встречаются с моими, когда она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня. Я стону, притягивая ее к себе, когда она держит меня за щеку, прижимаясь своими губами к моим.

Она ухмыляется, когда отстраняется.

— Не поможешь...?

— С удовольствием.

Она поворачивается обратно к зеркалу, а я достаю ожерелье из коробочки и прикладываю его к ее груди. Я застегиваю цепочку сзади и затем отступаю, позволяя своим глазам скользнуть по ней, когда она кружится передо мной.

— Сногсшибательно, — тихо рычу я.

Раздается стук в дверь спальни. Кевин с его неподражаемым чувством времени.

Элла хихикает при виде моего хмурого лица, когда я кружусь, чтобы высунуть голову из гардеробной.

— Что случилось, Кевин? — хмыкаю я.

— Прошу прощения за вторжение, Мастер Рэнсом. Но машина миссис Рэнсом приехала.

Я закатываю глаза. Молодой Джейкоб взял на себя смелость прислать своего собственного водителя, чтобы забрать Эллу на ужин. Я был бы значительно более раздражен этим, если бы все еще был под впечатлением, что его привлекают женщины. Но даже тогда мне не обязательно это любить.

— Она сейчас выйдет, Кевин.

— Очень хорошо, Мастер Рэнсом.

Элла фыркает позади меня.

— Ох, пусть Кевин развлекается, — усмехаюсь я.

— Да, но почему это ты удостоен звания Мастер Рэнсом, а я всего лишь миссис Рэнсом? Почему я не Хозяйка Рэнсом?

— Потому что ты не одета в кожу и не хлещешь его по яйцам, пока он называет тебя мамочкой?

Она взрывается смехом, когда я притягиваю ее к себе.

— Ладно, мерзость. Но я все равно не понимаю, почему это ты должен быть Мастером.

— Легко, — рычу я. — Потому что я и есть мастер дома.

Она краснеет, проводя зубами по губе.

— О, это так?

— Абсолютно так.

Мои губы опускаются к ее уху, когда она вздрагивает.

— И когда ты вернешься сегодня вечером, я собираюсь показать тебе, насколько я мастер в этом доме.

Она проглатывает дрожащий вздох.

— Думаю, мне это понравится, — мурлычет она.

— Я знаю, что понравится.

Она улыбается мне.

— Я люблю тебя, знаешь.

— Я тоже тебя люблю.

Я только что вернулся после того, как проводил Эллу к машине, которую прислал Джейкоб, когда Кевин сообщает мне, что Оливер прибыл.

— Спасибо, Кевин. Я приму его в моем кабинете.

— Мне открыть для вас обоих какой-нибудь определенный винтаж?

Я качаю головой.

— Виски на баре в моем кабинете подойдет, спасибо.

Я поднимаюсь наверх, чтобы надеть пиджак, затем спускаюсь в свой кабинет. Когда я вхожу, Оливер уже сидит на одном из диванов у камина.

Мы оба замираем, сверля друг друга взглядами, пока тикают секунды.

Оливер нарушает молчание, кивая на бутылку и два бокала, которые Кевин выставил на журнальный столик.

— Все еще пьешь «Гленливет» выдержкой двадцать пять лет, я вижу?

Я фыркаю, входя в комнату и закрывая за собой двери.

— Он был достаточно хорош, когда нам было двадцать два. Достаточно хорош и сейчас.

Он усмехается, протягивая руку к бутылке, наливая нам обоим по бокалу.

— Если я правильно помню, это также то, что...

— Томас всегда пил, — тихо ворчу я, садясь на диван напротив Оливера.

Он кивает, протягивая мне бокал. Проходит еще секунда тишины, прежде чем мы наконец чокаемся.

— За Томаса, — тихо говорит он.

— За Томаса.

Мы медленно пьем, позволяя тишине оставаться с нами.

— Я ценю то, что ты снизил цену продажи этих акций.

Он кивает. — Десять процентов — справедливый налог для меня. Я признаю, что зашел слишком далеко, Ноэль. И мне жаль.

Я отвожу взгляд.

— Мы оба заходили слишком далеко слишком долго, Оливер. Я тоже могу это признать.

Мы оба делаем еще один медленный глоток.

— Спасибо, — тихо хмыкает он. — Я ценю, что ты это сказал.

— Мне не следовало добиваться Матильды, — вздыхаю я. — Я знал, что ты хотел ее.

— Да, но и ты тоже.

Я горько улыбаюсь. — В основном потому, что знал, что забрать ее разозлит тебя.

Его рот сжимается, но он отмахивается от этого, вздыхая и опрокидывая остатки напитка. Я делаю то же самое, указывая на бутылку.

— Пожалуйста, — кивает Оливер, когда я наливаю по свежей порции в оба наших бокала.

— Однако я не имел права быть таким обидчивым проигравшим, — хмыкает он. — Я проиграл, и должен был принять это как мужчина. Вместо этого я пошел за ней, когда знал, что у вас двоих проблемы, и намеренно соблазнил ее. Это было неправильно с моей стороны, Ноэль.

Я вздыхаю, но качаю головой.

— Это прошлое, Принц. Оно может там и остаться. Оно не лишает меня сна по ночам.

— Не могу представить почему, — сухо бормочет он, одаривая меня лукавой улыбкой.

Я усмехаюсь. — Думаешь, Томас убил бы меня, если бы был жив?

— Нет.

Оливер качает головой.

— Нет, не думаю. Он знал тебя, Рэнсом. Лучше, чем любого из нас. Поэтому он попросил тебя присматривать за его семьей, а не кого-то из нас.

— Ну, это и то, что он знал, что ты слюняво смотрел на его гребаную жену годами, ты, извращенец.

Оливер усмехается, качая головой, отпивая.

— Если бы Томас был жив сегодня, чтобы увидеть вас с Эллой вместе? — Он поднимает глаза на меня. — Думаю, он был бы горд, что она выбрала такого сильного, преданного и верного мужчину, как ты, вообще-то.

— Я ценю это, — тихо бормочу я.

Оливер кивает, отводя взгляд.

— Я действительно любил ее, знаешь. — Он снова смотрит на меня. — Кассандру, я имею в виду.

— Я знаю.

— И я чувствовал себя из-за этого дерьмово каждый, блядь, день. Потому что Томас был нам как брат, а я испытывал чувства к женщине его мечты.

Он качает головой.

— Я не мог избавиться от этого, Ноэль. И я пытался.

— Мы не всегда можем выбирать, кого любить, Принц, — хмыкаю я.

— Истинная правда, — вздыхает он, поднимая бокал.

— За Кассандру.

— За Кассандру.

Мой телефон пиликает, и я хмурюсь.

— Извини, секунду.

Я достаю его из кармана, чтобы отключить звук. Но моя бровь хмурится, когда я вижу номер Лиама.

— Мне действительно нужно ответить, если ты не возражаешь.

— Конечно.

Я усмехаюсь ему.

— Я скучал по этому, знаешь. По нашей перебранке.

Он усмехается. — Я тоже.

Я встаю и направляюсь к дверям моего кабинета, открываю их, чтобы выйти в коридор, прежде чем ответить.

— Лиам, говори что...

— Это не Карзони.

Слова бьют меня, как удар в грудь. Я напрягаюсь, моя челюсть сжимается, грызущее чувство поднимается во мне.

— Что?

— Льюис устроил меня в комнату с полицией, пока они допрашивали Карзони с клавиатурой, — рычит он. — Мне жаль, но это не он, босс. Этот человек ни черта не знает о пожарах, которые убили Кассандру и Матильду. Они формулировали сфабрикованную херню как наводящий вопрос, и он тут же попадался на это, путаясь, чтобы подтвердить эту херню как факты.

Мой пульс замедляется, внутренности падают.

О, Господи.

— Он сумасшедший, это так, и он действительно планировал заложить это устройство в ваших офисах. Но он просто ищет свою минуту славы. Он подражатель, простой и понятный. Они почти уверены, что он даже не тот, кто заложил все эти бомбы несколько недель назад.

Моя челюсть сжимается, острый укол страха вонзается в меня.

— А как насчет бомбы, с которой его нашли? Она идентична тем другим.

Он хмыкает.

— Да, вот в чем загвоздка. Копы не думают, что он вообще ее построил.

Моя кровь стынет.

— Прошу прощения?

— Они задавали ему технические вопросы о проводке и взрывчатке, а парень просто выдумывал на ходу. Наконец, они надавили на него, и он сказал им, что это был «подарок».

Все замирает. Медленно я поворачиваюсь, мои глаза вонзаются сквозь открытый дверной проем моего кабинета туда, где Оливер сидит на диване.

Потягивает мой виски.

Болтает со мной.

Заглаживает вину.

Врет мне в гребаное лицо.

Мой пульс замирает. Мои глаза сужаются, челюсть скрежещет. И внезапно разрозненные кусочки щелкают и складываются вместе, показывая полную ужасную картину.

Монстр за монстром.

Кукловод, дергающий за ниточки.

Все признаки указывали на Оливера, пока Карзони удобно не упал мне в руки.

Только вот ложная цель разоблачена.

— Лиам, — говорю я, мой голос тонкий и ледяной. — Мне нужно идти.

— Ноэль, — рычит он, слыша холод в моем тоне. — Что происходит...

— Оливер Принц сейчас сидит в моем кабинете.

Он отборно ругается.

— Я лечу, блядь, так быстро, как только смогу.

— Я не могу обещать, что он будет дышать к тому времени, как ты приедешь.