В парк я всё-таки пошла.

Не потому, что была смелой. Скорее потому, что устала бояться. Устала жить в темноте, не зная, какая тень за мной следует и чьи клыки скалятся из угла. Если этот незнакомец — а он представился как Руслан, когда я переспросила — знает правду, то я хочу её услышать. Даже если эта правда будет стоить мне спокойствия.

Встреча была назначена на восемь вечера в городском парке, у старого фонтана. Место малолюдное даже днём, а вечером — тем более. Я пришла без четверти восемь, надела капюшон и спрятала руки в карманы куртки. Осенний ветер гнал по аллеям опавшие листья, фонари горели тускло, и тени от деревьев казались пальцами, тянущимися к небу.

Руслан ждал меня у фонтана. Он стоял, прислонившись к ограде, и курил. Сигаретный дым поднимался вверх и растворялся в сумерках. Увидев меня, он улыбнулся той же волчьей улыбкой — слишком широкой, слишком уверенной.

— Пришла. Я знал, что придёшь.

— Откуда? — спросила я, останавливаясь в трёх метрах.

— Оттуда же, откуда знаю, кто ты. — Он потушил сигарету о перила и спрятал окурок в карман. — Не бойся, я не причиню тебе вреда. По крайней мере, сегодня.

— Утешил.

— Я хочу помочь. — Он сделал шаг ко мне, я — назад. — Виктория, ты не знаешь, кто ты. Фролов скрывает от тебя правду, потому что она ему невыгодна. А мне выгодна. Поэтому я расскажу.

— Рассказывай.

— Ты — перевёртыш. Не оборотень, как мы. Перевёртыш. Это редкая мутация. Твоя природа спит до определённого момента, а потом просыпается. Когда она проснётся, ты сможешь менять облик, как я. Но есть одно отличие. — Он сделал паузу. — Перевёртыши невероятно сильны. Сильнее обычных оборотней. И поэтому на них охотятся. Твой запах для нас — как наркотик. Кто контролирует перевёртыша, тот контролирует стаю.

— И Фролов хочет меня контролировать?

— Фролов хочет тебя уничтожить, — сказал Руслан, и в его голосе прозвучала горечь. — Он не охотник, но он хранитель. Хранители обязаны ликвидировать перевёртышей, если те не могут себя контролировать. Ты не можешь. Ты царапаешь стены по ночам, да? Просыпаешься с ногтями, полными штукатурки? Это начало. Дальше будет хуже. И когда ты превратишься в первый раз — Фролов тебя убьёт.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Почему ты тогда не убьёшь меня сам? Выиграл бы контроль.

— Потому что я не охотник, — усмехнулся Руслан. — Я изгнанник. Моя стая вышвырнула меня, когда я отказался убивать перевёртыша. Маленькую девочку. Она была похожа на тебя — напуганная, злая, с царапинами на стенах. Я спрятал её. Она жива до сих пор. И я хочу спрятать тебя.

— От Вадима?

— От всех. В первую очередь — от него.

Я смотрела на Руслана, пытаясь понять, врёт он или нет. Его глаза были серьёзными, почти печальными. Но в них не было того золотого огня, что у Вадима. Они были просто серыми. Человеческими.

— Докажи, — сказала я.

— Что доказать?

— Что я перевёртыш. Что ты не врёшь.

Он вздохнул.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Закрой. И вспомни свои сны. Не те, где ты царапаешь стены. Те, где ты бежишь. По лесу. С волками. Ты помнишь их?

Я закрыла глаза. И правда — сны. Я бегу на четырёх лапах, чувствую запах земли, слышу дыхание стаи. Луна надо мной, жёлтая, огромная, как глаз хищника. Я — волчица. Я — часть стаи.

— Видишь? — тихо спросил Руслан. — Это не просто сны. Это воспоминания. Твоя вторая сущность помнит, какой ты была в прошлых жизнях. Перевёртыши рождаются, умирают и рождаются снова. А ты — древняя. Очень древняя.

Я открыла глаза. По щекам текли слёзы. Я не заметила, когда начала плакать.

— Что мне делать?

— Приходи ко мне, когда будешь готова. Я спрячу тебя. Научу контролировать облик. И ты будешь жить.

— А Вадим?

— Вадим узнает, что ты пропала, и успокоится. Он не станет искать. Ему не нужен перевёртыш, который может разрушить его карьеру.

Руслан протянул мне визитку. На ней был только номер телефона.

— Позвони, когда решишь. Не тяни. У тебя мало времени.

Он развернулся и ушёл в темноту, оставив после себя запах леса и табака.

Я стояла у фонтана, сжимая визитку, и не знала, верить ли ему. Но одно я знала точно: Вадим Фролов скрывает от меня правду.

А завтра я потребую ответов.

* * *

Утро вторника. Семинар по «Аномальной психологии восприятия».

Я почти не спала. Всю ночь ворочалась, переваривая слова Руслана. Перевёртыш. Древняя сущность. Вадим — хранитель, который обязан меня убить. Верить? Не верить? Если Руслан врёт, то зачем ему это? Если говорит правду, то почему Вадим не рассказал сам?

Я решила действовать иначе. Не прятаться. Нападать.

Когда мы вошли в аудиторию 317, я заняла место на первой парте. Обычно я сидела сзади, чтобы не привлекать внимания. Сегодня — напротив, чтобы он видел моё лицо.

Алина села рядом, обеспокоенно косясь на меня.

— Вика, ты какая-то… злая.

— Я в порядке, — отрезала я.

— Не в порядке. Ты сжала ручку так, что она треснула.

Я посмотрела на свою руку. Ручка действительно треснула, из неё вытекала синяя паста. Я вытерла пальцы о джинсы.

Вадим вошёл ровно по звонку. Сегодня он был в серой водолазке и чёрных брюках, волосы небрежно зачёсаны назад. Под глазами — тени. Кажется, он тоже не спал.

— Доброе утро, — сказал он и обвёл глазами аудиторию. На мне взгляд задержался дольше обычного. — Сегодня у нас семинар по эссе. Я проверил все работы. Кое-кто написал лучше, чем я ожидал. Кое-кто — хуже.

Он открыл журнал.

— Начнём с Денисовой. Виктория, выйдите к доске.

Я поднялась и вышла. Встала у доски, повернулась лицом к аудитории. Вадим взял мое эссе — то самое, четвёртое — и начал зачитывать вслух.

— «Я боюсь, что я — чудовище. Не в переносном смысле. Мои ногти царапают стены по ночам, мои зубы кажутся длиннее, мои сны полны волчьих стай. Я боюсь, что однажды проснусь и увижу в зеркале зверя. И самое страшное — я боюсь, что мне это понравится»."

Он опустил лист и посмотрел на меня.

— Это честно, Виктория. Но вы опоздали с честностью. Эссе нужно было сдать неделю назад.

— Вы заставили меня переписывать его трижды, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потому что я не говорила правду так, как вам хотелось.

— Я просил вас быть честной с собой, а не со мной.

— А какая разница? — Я повысила голос. — Вы копаетесь в моих страхах, в моих снах, в моём теле. Вы говорите, что я в опасности, но не объясняете от кого. Вы запрещаете приближаться к вам, но сами смотрите так, что мне хочется провалиться сквозь землю. Вы…

— Денисова, — предостерегающе сказал Вадим.

— Что — Денисова? Вы боитесь, что я скажу правду при всех? — Я повернулась к аудитории. — Знаете, что этот человек делает? Он разбирает нас на части. Вынюхивает наши страхи, вытаскивает их на свет, а потом ставит неуды, потому что мы не до конца искренни. Но кто дал ему право? Он преподаватель, а не психиатр!

По аудитории прокатился шёпот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, зааплодировал — Алина, конечно. Лена Королькова смотрела на меня круглыми глазами. Дима Шац ухмылялся.

Вадим положил лист на стол.

— Виктория, выйдите в коридор. После занятия мы поговорим.

— Нет, — сказала я. — Мы поговорим сейчас. При всех.

— Я сказал — выйдите.

— А я сказала — нет.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Он взял меня за запястье.

— Вы пойдёте со мной в деканат, — произнёс он ледяным тоном. — Там вы сможете высказать все претензии.

И в этот момент мир взорвался.

Прикосновение его пальцев к моей коже — горячих, сухих, сильных — запустило что-то. Будто кто-то щёлкнул выключателем в моём мозгу, и комната исчезла.

Вместо аудитории — лес.

Тёмный, древний лес, где деревья выше небоскрёбов. Луна в просветах между ветками — кроваво-красная. Запах — мокрой земли, прелых листьев, и ещё чего-то железного, острого.

Крови.

Я не видела себя — я была взглядом. Чьим-то взглядом. Чьим-то звериным, жёлтым, бегающим взглядом, который следил за фигурой в центре поляны.

Там стоял Вадим. Но не такой, как сейчас. Взъерошенный, в разорванной рубашке, с окровавленным лицом. Вокруг него — волки. Три. Четыре. Пять. Они рычали, скалили зубы, кружили.

Вадим обернулся ко мне. Нет — к тому, чьими глазами я смотрела. И закричал:

— Убей меня! Убей, если сможешь! Но не трогай её!

Её? Кого? Меня?

Один из волков прыгнул. Вадим взмахнул рукой — блеснуло серебро, и волк упал с распоротым брюхом. Но остальные наседали. Когти рвали его плечи, клыки вонзались в ноги. Он кричал, дрался, отбивался, но силы покидали его.

И тогда Вадим упал на колени и прошептал:

— Виктория… прости…

Видение оборвалось.

Я снова стояла в аудитории 317. Моя рука всё ещё была в его хватке. Моё сердце колотилось где-то в горле.

— Убери от меня свои лапы! — закричала я и вырвалась.

Сила была нечеловеческой. Я отшвырнула его руку так, что он пошатнулся и сделал два шага назад, ударившись спиной о стол.

В аудитории воцарилась тишина. Такая плотная, что можно было резать ножом.

Вадим смотрел на меня. Его лицо было белым как мел. Под глазами — тени, зрачки расширены. Он выглядел так, будто увидел призрака. Будто я ударила его не словом, а чем-то более страшным.

— Ты… — начал он и запнулся.

— Что — я? — выкрикнула я, пятясь к двери. — Ты хотел отвести меня в деканат? За что? За правду? За то, что я сказала при всех, какой ты… какой ты…

Я не могла подобрать слова. В голове всё смешалось: видение, кровь, волки, его голос, шепчущий моё имя.

— Виктория, — сказал Вадим, и в его голосе не было прежнего холода. Только усталость и что-то, похожее на страх. — Пожалуйста, успокойся.

— Не успокоюсь! — Я уже была у двери. — Ты не имел права… ты не смел…

Я вылетела в коридор и побежала. Неважно куда. Лишь бы подальше.

Остаток семинара я просидела в туалете на третьем этаже. Ноги не держали. Я сидела на подоконнике, обхватив колени, и тряслась мелкой дрожью.

Что это было? Видение? Галлюцинация? Воспоминание?

Я видела Вадима в лесу. Окровавленного, израненного, окружённого волками. Он кричал кому-то: «Убей меня, но не трогай её». Этой «ей» была я? Почему волки напали на него? И почему я смотрела на это чужими глазами — глазами того, кто командовал волками?

В голове шумело. Я сжала виски ладонями, пытаясь унять боль. Сердце колотилось как бешеное, в ушах звенело.

Дверь туалета открылась. Вошла Алина.

— Вика! — Она бросилась ко мне. — Ты как? Что случилось? Ты побелела как стена и выбежала. Я никогда не видела Фролова таким растерянным.

— Алин, — прошептала я. — Что они говорят?

— Кто?

— В группе.

Алина села рядом.

— Все в шоке. Королькова сказала, что у тебя истерика. Дима — что ты крутая, потому что никто ещё так при Фролове не высказывался. А я… я не знаю, что думать. Ты крикнула «убери свои лапы». Почему «лапы», Вика?

Я молчала.

— Вика, — Алина взяла меня за руку. — Ты мне можешь всё рассказать. Что бы это ни было. Я не буду смеяться и не подумаю, что ты сумасшедшая.

Я посмотрела на неё. Алина — верная, добрая, шумная Алина. Моя единственная подруга в этом городе.

— Я не могу, — сказала я. — Потому что если расскажу, ты мне не поверишь. Или поверишь, и тогда тебе тоже будет опасно.

— Опасно? — Алина нахмурилась. — Вика, какой опасности? Это из-за Фролова?

— Да. И не только.

Я замолчала. Алина не настаивала. Она просто сидела рядом, сжимая мою ладонь, и ждала.

Когда я немного пришла в себя, мы вернулись в аудиторию. Семинар уже кончился. Студенты расходились, бросая на меня любопытные взгляды. Вадима не было.

На моём столе лежала записка:

«Приходи после пар в кабинет 403. Не бойся. Я не причиню тебе вреда. В.»

Я сжала бумажку в кулак.

— Не ходи, — сказала Алина, прочитав. — Он тебя запугивает.

— Нет. — Я покачала головой. — Он хочет объясниться. И я хочу его выслушать.

— Я пойду с тобой.

— Нет. Он не тронет меня. Я… я видела кое-что. И теперь мне нужно узнать правду.

Алина долго смотрела на меня, потом вздохнула.

— Если через час тебя не будет, я вызову полицию.

— Договорились.

* * *

В кабинет 403 я вошла без стука. Вадим сидел за столом, положив голову на сложенные руки. Он не поднялся, когда я закрыла дверь.

— Садись, — сказал он глухо.

Я села на стул напротив. Расстояние — метр. Не три.

— Ты знаешь, что я видела? — спросила я.

— Догадываюсь. — Он поднял голову. Его глаза были красными — не золотыми, не волчьими, а просто красными от бессонницы. Или от слёз. — Ты видела лес. Волков. Меня.

— Да.

— И ещё ты слышала, как я кричу «не трогай её».

Я кивнула.

Вадим вздохнул, откинулся на спинку стула.

— Это было десять лет назад. Я был моложе, глупее. Работал в охране границ — мы, оборотни, защищаем свои территории от чужаков. Однажды стая изгнанников напала на поселение, где жила… одна девушка. Она была похожа на тебя. Перевёртыш. Я поклялся её защищать. Но не смог.

— Она умерла?

— Её убили. На моих глазах. А я… я не смог даже заступиться.

Он замолчал. Я ждала.

— После этого я дал себе слово: если встречу другого перевёртыша, не подпущу его близко. Не привяжусь. Не повторю ошибок.

— И поэтому ты держал меня на расстоянии.

— Да. И поэтому я такой… придирчивый. Я хотел, чтобы ты сама осознала свою сущность. Чтобы научилась контролировать её без моей помощи. Потому что если я начну тебя учить, я… привяжусь. А привязанность — это слабость. А слабость — это смерть.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот ледяной, высокомерный преподаватель, который ставил неуды и приказывал не подходить. Это был живой человек — уставший, напуганный, одинокий.

— Та девушка, — спросила я. — Её звали как?

— Ирина. — Он произнёс это имя как молитву.

— Ты её любил?

Вадим не ответил. Но его молчание было громче любых слов.

Я встала.

— Руслан — тот парень из парка — сказал, что ты хочешь меня убить. Это правда?

Вадим поднял на меня глаза. В них мелькнуло удивление, потом боль.

— Руслан — изгнанник. Он врёт. Я не хочу тебя убивать. Я хочу тебя спасти. От него. От его стаи. От тебя самой.

— Тогда скажи правду. Всю.

Он помолчал. Потом встал, подошёл к окну, повернулся ко мне спиной.

— Ты — перевёртыш. Таких, как ты, осталось единицы. Твоя сущность просыпается, и когда это произойдёт, ты будешь невероятно сильна. Но если ты не научишься контролировать свою силу, она тебя уничтожит. И не только тебя. Всех, кто окажется рядом.

— И ты можешь научить меня?

— Могу. Но это потребует… близости. Не физической. Эмоциональной. Я должен буду быть рядом с тобой, касаться тебя, помогать переходить грани. И я боюсь, что не выдержу. Что моя собственная сущность проснётся и…

— И что?

— И я сделаю тебе больно, — прошептал он.

Я подошла к нему. Нарушила его трёхметровую зону. Подошла так близко, что почувствовала его запах — не леса и не крови, а скорее свежего хлеба и дождя. Человеческий запах.

— Вадим, — сказала я, положив руку ему на плечо. — Я не Ирина. Я другая. И я не боюсь тебя.

Он резко обернулся. Его глаза снова вспыхнули золотом, но на этот раз я не испугалась. Я смотрела в это золото и не отводила взгляда.

— Бойся, — сказал он хрипло. — Я опасен.

— Я тоже, — ответила я.

Он выдохнул. Шумно, дрожаще. И сделал шаг назад, освобождаясь от моей руки.

— Сегодня ты устроила скандал на весь поток. Декан уже звонил мне. Спрашивал, не нужна ли мне помощь. Я сказал, что ты просто нервный срыв.

— Спасибо.

— Не за что. Но больше так не делай. Если ты сорвёшься при всех, это могут заметить… не те люди.

— Какие не те?

— Те, кто охотится на перевёртышей. Руслан — один из них, но не главный. Есть те, кто похуже.

Он вернулся к столу, сел, взял ручку.

— Эссе я зачту. И больше мы к нему не вернёмся. На этой неделе у нас новая тема: «Символизм страха в визуальном искусстве». Подготовьте презентации.

Он снова стал преподавателем. Холодным, деловым, недосягаемым. Но я уже видела трещину в его доспехах. И знала, что не успокоюсь, пока не разгляжу всё, что под ними.

— До свидания, Вадим Андреевич, — сказала я и вышла.

В коридоре меня ждала Алина. Она вцепилась в мою руку.

— Ну? Что он сказал?

— Сказал, что я спятила. И что зачтёт эссе.

— Только эссе? — Алина нахмурилась. — А то, что ты крикнула про лапы? Он не объяснил?

— Объяснил. Сказал, что я перепутала слова на нервной почве.

Алина не поверила, но не стала спорить.

Мы вышли из университета. На улице моросил дождь. Я подняла лицо к небу, и холодные капли упали на щёки.

— Вика, — сказала Алина. — Ты правда в порядке?

— Правда, — ответила я. — Впервые за долгое время.

Потому что теперь я знала. Он не враг. Он такой же потерянный, как я. И возможно, вместе мы сможем выбраться из тьмы.

Или сгореть в ней.

Ночью я снова видела сны. Но на этот раз не леса и не волков. Я видела Вадима. Он стоял на коленях посреди поляны, сжимая в руках серебряный кинжал. Его лицо было залито кровью, но глаза — золотые, яркие — смотрели на меня.

— Убей меня, — просил он. — Убей, пока я не убил тебя.

Я подошла к нему. В моей руке тоже был кинжал — тяжёлый, холодный, с рукоятью из чёрного дерева. Я занесла его, чтобы ударить…

И проснулась.

Моя рука сжимала подушку. Ногти впились в ткань, порвали её. Я сидела в темноте, тяжело дыша, и не понимала, кто я — жертва или палач.

В голове крутились его слова: «Я боюсь, что не выдержу. Что моя собственная сущность проснётся и сделает тебе больно».

Что, если он прав? Что, если мы оба — опасность друг для друга? Что, если наше сближение разрушит нас обоих?

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но сон не шёл.

Только царапины на стене — новые, свежие — напоминали мне, что я уже не та, кем была месяц назад. Я меняюсь. И кто знает, во что превращусь, когда в следующий раз коснусь его руки.

На следующий день в группе было шумно.

Слух о том, как я «наехала на Фролова», разлетелся по всему потоку. Ко мне подходили незнакомые студенты, жали руку, говорили «ты крутая». Кто-то сочувствовал, кто-то осуждал. Лена Королькова обозвала меня истеричкой, Дима Шац — героиней.

Алина носила меня на руках буквально.

— Ты первая, кто сказал ему правду в лицо! — твердила она. — Я всегда знала, что в тебе есть огонь!

— Да какой огонь, — отмахивалась я. — Обычный нервный срыв.

— Ничего не срыв. Ты его раскусила. И теперь он тебя боится.

— С чего ты взяла?

— А ты видела его лицо, когда ты выбежала? Он побелел как стена. У него руки тряслись. Я такого никогда не видела.

Я промолчала. Потому что знала: он бледнел не от страха перед скандалом. А от того, что я увидела его видение. Его память. Его слабость.

Я вторглась в его прошлое так же, как он вторгался в мои страхи. И это напугало его больше, чем любой публичный скандал.

Вечером я сидела в комнате, смотрела на визитку Руслана и думала. Кто из них говорит правду? Кому верить?

Один говорит: «Я хочу тебя спасти». Другой: «Я хочу тебя защитить». Но оба что-то скрывают.

Я взяла телефон и набрала номер Руслана. Трубку сняли после второго гудка.

— Я передумала, — сказала я. — Я хочу знать всё. И я хочу научиться контролировать себя.

— Приходи завтра в парк. В восемь, — сказал Руслан.

— Договорились.

Я сбросила звонок и посмотрела на дверь. Алина ещё не вернулась.

Завтра я сделаю шаг в темноту. С человеком, который обещает мне свет. Или с тем, кто заведёт меня в ещё более глубокую тьму?

Я не знала. Но выбора не было.