АННА

Дорога до ледовой арены пролетает незаметно. Вечернее солнце бьет в лобовое стекло машины Назара теплым янтарным светом, а по радио тихо играет старенькая позабытая мелодия, под которую он слегка постукивает пальцами по рулю. Илья сидит сзади в своем детском кресле, которое Назар ловко переставил из моей машины, и без умолку болтает, а господин Черкассов поддакивает, задает вопросы и иногда поворачивается к сыну, чтобы улыбнуться. Я молча смотрю в окно на проплывающие дома и ловлю себя на странном ощущении: будто эта машина, и этот вечер, и этот маршрут существуют вне времени. Словно так и должно быть.

Пробок нет. Мы приезжаем быстрее, чем ожидалось.

— Ну что, командир, приехали! — объявляет Назар, заглушая двигатель. — Готов к миссии?

— Готов! — Илья уже отстегивает ремни, и его глаза горят таким азартом, что я не могу сдержать улыбки.

Мы проходим. Арена в это время действительно пуста — только дежурный делает обход, а вокруг тишина, нарушаемая лишь привычным гулом холодильных установок. Холодный воздух встречает нас знакомым свежим дыханием. Назар ведет Илью в раздевалку помогать с экипировкой, а я под предлогом срочного звонка отхожу в медицинский кабинет.

Мне действительно звонит Никита, и ответить хотелось бы вдалеке от всех.

Закрываю дверь, отвечаю.

— Аня, наконец-то! Ты совсем пропала, — его голос приятный, игривый, с ноткой легкого флирта, которая раньше заставляла меня улыбаться. Сегодня она звучит как далекое эхо.

— Привет, Никита. Извини, были сложные дни.

— Все в порядке. Слушай, я как раз хотел предложить… Завтра вечером освободился столик в том итальянском, помнишь? Там, где ты смеялась над моей историей про осьминога.

Он говорит, и я слушаю, ловлю его заботу, его легкость. Но с абсолютной кристальной ясностью понимаю: нет. Во мне ничего не отзывается. Ни трепета, ни ожидания, ни даже простой радости. Есть только тихая благодарность за те приятные моменты, что были. И понимание, что это — тупик.

У меня нет опыта в общении с мужчинами, когда бы я разрывала отношения. Оказывается, это нелегко. И быстрее было бы сделать это сейчас, но… как-то нечестно, что ли. Лучше сказать, глядя в глаза.

— Тот день был чудесным. Никит, — начинаю я мягко, глядя в зеркало на собственное отражение. — Завтра не получится. Давай я сама выберу день и забронирую столик?

На другом конце провода наступает пауза. Не тяжелая, а скорее озадаченная.

— Хорошо. Давай.

Легкость в его голосе сменяется серьезностью, которую я в нем тоже всегда уважала.

— Договорились. Я позвоню. Сейчас мне нужно к сыну.

Он молчит еще секунду, потом тихо вздыхает.

— Ты опять постоянно занята...

— Извини, — говорю я не слишком искренне. — Обговорим при встрече.

Он не задает лишних вопросов. Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и чувствую не облегчение, а всеобъемлющее напряжение.

Мы обязательно встретимся через пару дней, спокойно и по-взрослому поговорим, а пока так.

Тишина в кабинете становится звенящей.

Выхожу и закрываю кабинет, улавливаю пробивающиеся звуки с арены. Сначала — громкий радостный визг Ильи. Потом — низкий сдержанный смех Назара. Меня тянет к ним, как магнитом.

Неслышно подхожу к самому краю льда, оставаясь в тени трибун. И замираю.

Картина, которая открывается передо мной, вышибает воздух из легких таким острым сладким чувством полноты, что в глазах на мгновение темнеет.

На льду Назар в простой темной тренировочной форме, без шлема. Илья — в полной детской экипировке, из-за которой он кажется маленьким роботом. Они играют, бесятся.

Назар изображает неповоротливого злого защитника. Он двигается вразвалочку, громко топая коньками, и рычит: «Ага, попался!»

Илья визжит от восторга и пытается увернуться, скользя на своих коротких ножках. Назар, конечно, легко мог бы его поймать, но он то «спотыкается», то вдруг едет не в ту сторону, давая Илье шанс проскочить. Они гоняются друг за другом, и смех Илюши — звонкий, беззаботный, настоящий — отражается от высоких сводов потолка.

Потом Назар опускается на колени и что-то показывает Илье на льду, водя его руку с клюшкой. Они что-то сосредоточенно чертят. Потом сынок пытается повторить движение, падает, и Назар не бросается его поднимать, а падает рядом, нарочно шлепаясь на лед с таким комичным стуком, что Илья заливается смехом, забыв о своей неудаче.

Я смотрю на них, и сердце наполняется таким теплым, густым, как мед, чувством, что становится трудно дышать. Я вижу, как Назар поправляет Илье шлем, как тот доверчиво запрокидывает голову. Вижу, как Назар, вставая, легко подхватывает сына на руки и кружит, а Илья обнимает его за шею и кричит: «Еще!» В этом нет ничего наигранного, показного. Это чистая незамутненная радость от того, что они нашли друг друга.

Мы могли бы так всегда. Эта мысль приходит как тихое, ясное знание. Могли бы втроем стоять на этой пустой арене, в этом островке искусственного света, и выглядеть как самая настоящая крепкая семья, где есть и уверенность, и защищенность, и шалости, и это немое понимание друг друга с полуслова, с полувзгляда. Илья счастлив. И я… мне так легко и хорошо на душе, что кажется, будто все трещины потихоньку затягиваются.

Назар вдруг поднимает голову. Его взгляд находит меня в полумраке трибун. Мужчина мягко улыбается, и в его глазах читается: «Иди к нам». Он что-то быстро шепчет Илье на ухо, и тот оборачивается, его лицо озаряется еще более яркой, хитрой улыбкой.

— Мама! — раздается звонкий крик. — Помоги! Нас тут страшный монстр заколдовал, чтобы мы не могли уехать!

Они оба, сговорившись, начинают медленно и с преувеличенно грозными лицами скользить ко мне. Я смеюсь, отступаю на шаг, но они уже рядом.

— Спастись можно только одним способом, — с пафосом объявляет Назар, останавливаясь у самого бортика. — Нужно, чтобы самый главный доктор надела волшебные коньки и прогнала монстра совместной атакой. Иначе мы застрянем здесь навеки.

— Давай, мама, давай! — подхватывает Илья, хватая меня за руку и пытаясь вытянуть на лед.

Их лица сияют. Илюша готов прыгать от нетерпения. Назар смотрит на меня с открытым нежным вызовом. И решение созревает само собой:

— Ладно, ладно, сдаюсь! — поднимаю руки в шутливой капитуляции. — Только дайте мне мои «волшебные» коньки.

Через две минуты я уже выхожу на лед. Илья тут же хватается за мою руку, Назар предлагает свою для поддержки, и мы начинаем медленный круг. Потом круг становится быстрее. Потом Илья просится встать посредине, и мы кружим сына, взявшись с Назаром за руки, играем в догонялки. Лед блестит под софитами, дыхание превращается в облачка пара, а этот пустой громадный зал наполняется чем-то невесомым и драгоценным: общим смехом, случайными прикосновениями; взглядами, полными понимания.

В этот момент, глядя, как Илья пытается обогнать Назара, а тот снова поддается, я вдруг думаю: вот так это могло бы быть. Каждый день. Уютно, тепло, по-настоящему.

И пусть уже никогда не повторится наш смех и ощущение идеального хрупкого временного счастья для нас троих — этот вечер теперь со мной. Он согрел меня, и этого достаточно, чтобы сердце, наконец, перестало болеть и просто билось в такт легкому скольжению коньков по нашему общему льду.