Неумолимая действительность теперь представала пе­ред ней в лице управляющего или одного из надсмотр­щиков. Они приходили напомнить Сабасте об обязан­ностях перед хозяином асьенды. Когда же Сабаста на­чинала плакать, надсмотрщик говорил:

- Слезами не польешь маиса.

Так как у Сабасты не было денег нанять пеона, за ней накопилось много неотработанных дней. Иногда она пыталась протестовать, говорила, что несправедливо тре­бовать от вдовы с маленькими детьми на руках, чтобы она ежедневно нанимала пеона.

- Вы могли бы пожалеть меня хоть немного, — ле­петала oнa сквозь слезы.

- Ты богачка, — возражал надсмотрщик. — Смотри, какой у тебя участок. А сколько ты получаешь с него! Не даром же тебе дал землю хозяин...

Тогда Сабаста просила подождать, пока она не про­даст одну из оставшихся овец, уже заметно отощавших, или старую свинью, или кур, которые еще не перестали нестись...

- Земля не ждет, — слышала она в ответ. — Сегодня она влажная, а завтра сухая. На твой участок найдется много покупателей...

Пришлось Сабасте искать работника.

Богачка... Просто Ланчи работал больше других ко­лонов и потому считался чуть зажиточнее их. Несколько лет он даже откладывал деньги, на которые мечтал ку­пить клочок земли. Это была мечта многих поколений. О земле мечтали отцы и деды и деды отцов. Клочок земли! Хотя бы несколько горстей, маленький кусочек, но свой! Но однажды, когда Ланчи со всей семьей ушел в церковь на праздник святой девы, покровительницы селения, деньги бесследно исчезли. Кто-то украл их. С тех пор Ланчи перестал мечтать о своей земле, пере­стал экономить. Он купил волов, вызвавших зависть всего селения, и дойную корову. Постепенно дела Ланчи поправились. Стадо овец росло и росло, пока не запол­нило весь загон. Старая ослица пала, но вместо нее в стойле появились три ослика. Свинья каждые полгода приносила кучу хорошеньких поросят. Во дворе дрались петухи и частенько слышалось кудахтанье курицы, снес­шей яйцо. Люди небезосновательно считали Ланчи од­ним из самых богатых колонов селения. Никто не носил таких красивых пончо[17], как он, ни у кого не было таких роскошных юбок, как у его жены. Но болезнь подорвала не только здоровье Ланчи, но и его хозяйство. После случая у Сахракаки он совершил только одну поездку по окрестным селениям, и с этого времени расходы на­чали расти. На лечение и питание больного ушло не­сколько овец, не говоря уже о кроликах, курах и поро­сятах. Само собой разумеется, были истрачены и деньги, накопленные с таким трудом на покупку второй коровы.

Так таяло богатство Ланчи в те тяжелые для него дни.

Когда он умер, в карманах его одежды не нашлось ни одного реала[18], пуст был и кошелек Сабасты. А в доме не было ни картофеля, ни картофельной муки, ни вики — словом, никаких продуктов для поминального обеда. Пришлось обратиться к соседям — дело довольно обычное в тех краях. Родственники и соседи охотно одол­жили ей продукты, необходимые для поминок, но денег ни у кого не было. Тогда пришлось послать тату Кристу в селение, где жил священник, отец которого ссужал деньги под небольшие проценты. Так как покойный Лан­чи слыл человеком состоятельным и честным, деньги удалось получить быстро, хотя и под более высокий про­цент, чем предполагала Сабаста. Денег этих только-только хватило на похороны. Очень дорого стоил саван, но Сабаста и мысли не допускала, чтобы ее супруг был погребен без столь необходимого одеяния. Она не раз слышала, как сам тата священник говорил, что без савана никто не попадет на небо. Не пожалела Сабаста денег и на гроб: его обили самой дорогой материей и украсили пышными золотыми кистями. А уж о вине и закусках и говорить нечего. Стол ломился от обильной еды и множества бутылок: нужно было как следует про­водить душу покойника в лучший мир. Кроме того, не­мало средств ушло на музыкантов, пригласили их много и только самых лучших. Одним словом, все было как надо. Сабаста не скупилась. Похороны, она считала, должны соответствовать положению покойного. А как же иначе? Ведь Ланчи был одним из самых состоятельных колонов селения. Но, чтобы установить на Могиле крест, пришлось опять обратиться к отцу священника с прось­бой одолжить денег. Этот обряд, как объяснял сам свя­щенник, был очень важным, без него душа умершего не обретет покоя, она будет вечно стучаться в двери рая. Следовательно, расходы, которые понесла Сабаста и ко­торые были бы обременительны даже для богатого, оправдывали себя, так как преследовали благую цель. Даже самые бедные старались как можно торжествен­нее хоронить своих близких, ибо забота о вечном бла­женстве усопших — долг всех живых.

Поминальный обед на девятый день тоже потребовал немало денег. Сначала отец священника отказал вдове в новой ссуде, но в конце концов, видя, что ей больше не к кому обратиться, был вынужден уступить, однако назначил еще более высокие проценты и очень сжатый срок. Такой ценой удалось Сабасте устроить пышные похороны, каких еще не бывало в селении. Хватило на всех и еды и вина, несмотря на то что присутствовали не только родственники, но и друзья и даже просто зна­комые покойного.

Долго еще говорили в округе, как достойно почтила Сабаста память своего мужа.

  Счастливая пора детства Вайры

Миром маленькой Вайры были овцы. Ее детство про­шло на зеленых склонах, испещренных белыми пятнами овечьих отар. Эти белые пятна, медленно ползущие по траве, навсегда остались для нее воспоминанием о дале­ких и счастливых годах раннего детства. Овцы были ее первыми друзьями по играм и, может быть, единствен­ными за всю жизнь. Словом, в те годы они были для нее всем. Ее руки никогда не прикасались к чему-нибудь более мягкому и нежному, чем шерстка новорожденной овечки, которая была гораздо нежнее пушка цыпленка, только что вылупившегося из яйца. Она не знала музыки слаще нетерпеливого блеяния, раздававшегося по утрам из загона. Она не сомневалась, что в мире нет ничего прекраснее стада овец, бродящего по пышным горным лугам.

Овцы... Ее детство было неразрывно связано с ними, она видела только их и думала только о них. Вайра не помнила такого случая, чтобы она уходила из хижины одна. Каждое утро, наскоро проглотив завтрак, схватив узелок с едой и кувшинчик воды, она торопилась к за­гону. Надо было видеть, как толкались ее дорогие овеч­ки, поскорее выскакивая из загона, как будто боялись, что на пастбище не хватит травы на всех. Самым труд­ным для Вайры был путь до подножья горы. Управ­ляющий рычал, как дикий зверь, если проголодавшиеся овцы травили посевы. Пока стадо шло через поля, и Вайра и ее четвероногий друг Умана просто с ног сби­вались.

Но зато, как только отара подходила к склону, начи­налось веселье. Овцы быстро карабкались вверх, словно соревнуясь, кто доберется первым, и радостно разбега­лись по лугу, а Умана бежал за ними и громким лаем пытался их собрать. Обезумевшее солнце лило на камни лучи жаркого счастья. В ветвях деревьев весело щебетали птицы. Густые заросли кустарников смеялись от прикосновения ветра. Колючки кактусов цеплялись за юбку Вайры, словно приглашали поиграть с ними. Скалы уговаривали ее отдохнуть в тени ущелий. Головки души­стых цветов кивали, здороваясь с нею. Так Вайра приходила на пастбище. Оно раскинулось на ровном, как стол, плато. Сюда сгонялись отары почти со всей округи. Вайра усаживалась в тени какого-нибудь камня, вынимала из узелка маленькое веретенце и шерсть и принималась прясть. Она работала с охотой, и мать ча­сто хвалила ее. Время от времени Вайра вскакивала, чтобы бросить камешек в отбившуюся от стада овцу, и, если та не возвращалась, посылала вдогонку Умана. Когда шерсть кончалась, Вайра играла с собакой или пела. Она знала множество песен, которым выучилась у батраков в асьенде, куда мать носила по вечерам ужин отцу; мать боялась злых духов и брала с собой Вайру.

Девочка любила петь, забравшись на самую высокую скалу. Ее сильный приятный голос разносился далеко вокруг, созывая окрестных пастухов. Она запевала:

Эй, приятель, спой мне песню,

И тогда тебе спою я.

От моей свиньи в награду

Ты дождешься поцелуя.

А издалека слышался ответ:

И к чему поешь ты песни,

Голос твой, как у макаки,

Заливайся там, хоть тресни,

Поцелуешь хвост собаки.

Потом песню подхватывал другой голос, за ним тре­тий, четвертый... Дети подражали взрослым, которые во время ночных работ на плантациях хозяина, рассыпа­вшись по маисовому полю, перекликались шутливыми песнями и прибауткам, чтобы преодолеть сон и отпуг­нуть злых духов. Маленькие пастухи не слышали иных песен, поэтому их песни были совсем не детскими, а по­рой непристойными. После такой переклички пастушата, бросив овец, собирались в одно место, и тогда начина­лись интересные игры в свадьбу, крестины или похороны, если никто не придумывал чего-нибудь поновее. Бывало, завязывалась драка, тогда иные уходили, прихрамы­вая, с синяком под глазом или с шишкой на лбу. Если же дети были настроены мирно, то каждый доставал из узелка еду, они по-братски делились и ели, весело смеясь и болтая.

Вайра спускалась с гор только тогда, когда солнце садилось, и домой приходила затемно. Загнав овец, она уже в постели начинала мечтать о завтрашнем дне, играх и песнях. Ей очень хотелось, чтобы ночь миновала поскорее, но сон не шел, а если все же заснуть удавалось, то спала она беспокойно, просыпалась среди ночи и ле­жала с открытыми глазами, ожидая, когда петухи пропоют:

— Уже-е све-та-ает!..

Так жила девочка Вайра, очарованная красой лугов, В маленьком мире овец, игр, песен и смеха. Среди свер­стников она была самой проворной, самой сообразитель­ной и самой шаловливой. Ее красная юбка и лохматая головка мелькали то тут, то там, и ни один мальчик не мог угнаться за ней, когда она перескакивала с камня на камень или перепрыгивала ущелья. То, как ветер, мча­лась она по самому краю обрыва, то, как птичка, раска­чивалась на тонких ветвях фисташкового дерева. По­степенно Вайра начала верховодить всеми ребятишками, которые пасли скот на холме. Конечно, кое-кто из маль­чиков постарше не желал подчиняться ей, но они были вынуждены признать ее авторитет, так как в противном случае с ними никто не хотел играть — ведь ни одна игра или драка не обходились без Вайры. Понятно, что недовольные не раз искали случая поколебать власть Вайры. Но она находчиво отражала их нападки и часто ставила своих врагов в смешное положение. Однако эти мелкие стычки только возвышали ее в глазах детворы и сплачивали ее приверженцев, к которым, естественно, принадлежали все девочки. Дети восхищались тем, как умела прятаться Вайра: когда играли в прятки, ее никто не мог найти. Иногда ее искали несколько часов подряд, но, несмотря на все усилия, обнаружить ее не удавалось, и вот неожиданно раздавался крик, который много­кратно повторяло эхо. Все бросались в ту сторону, от­куда слышался голос Вайры. Но там ее не оказывалось. Вдруг крик раздавался в противоположной стороне, и опять эхо разносило его по ущельям. Ребята бросались туда — и опять безрезультатно. Так они отбегали на до­вольно большое расстояние и наконец замечали, что ушли далеко от своих отар; тогда им надоедала эта. игра, и они ни с чем возвращались назад. Здесь их встре­чала Вайра, как ни в чем не бывало сучащая нить у своего любимого камня. Как-то раз один мальчику совер­шенно сбитый с толку, спросил, куда она исчезала. Вайра коротко ответила:

- Меня позвал вакха[19].

- А зачем?

- Поговорить.

Ребятишки очень удивились. Понятно, что после такого объяснения Вайра еще больше выросла в их глазах. «Она часто беседует с вакхой», — говорили они и счи­тали, что Вайра владеет какой-то тайной.

После смерти отца Вайра долго не появлялась в горах. Без нее игры стали скучными, а обеды почти всегда кончались ссорой. Даже драки потеряли прежнюю пре­лесть. Ребята постепенно отдалялись друг от друга, те­перь каждый полагался только на себя. Именно тогда пастушата оценили способность Вайры командовать ими; только она умела без конца придумывать все новые и новые игры, и день на пастбище пролетал незаметно. Не успеешь оглянуться — уже темнеет и пора спешить до­мой.

Все очень обрадовались возвращению Вайры. Ре­бята знали, что у нее умер отец. Ее мать и соседки ска­зали, что ей нельзя ни смеяться, ни петь. Она и не смея­лась, она горько плакала, поняв, что отец умер; она пер­вая заметила, что он не дышит, и криком разбудила мать. А сейчас ей не хотелось плакать. Довольные ее возвра­щением, ребята радостно улыбались и всем своим видом выражали готовность немедленно начать игру. Вскоре Вайра снова стала их вожаком. Потекли беззаботные дни, ребята, как прежде, играли и пели, шалили и дрались. Но теперь, если Вайра исчезала в горах и эхо до­носило ее крики, ребята уже ни о чем не спрашивали, да и сама она больше не рассказывала о своих беседах с вакхой. Все понимали, хотя и не говорили об этом, что теперь вакху заменил дух отца Вайры. Когда ребята на­ходили Вайру у ее любимого камня с пряжей в руках, никто не радовался, лица тотчас же становились серьезными и грустными: дети вспоминали об ее умершем отце.

Но дети не умеют долго грустить, через минуту уже раздавался веселый смех.

  Как Сабаста перестала считаться богатой вдовой

Урожай оказался не особенно хорошим. Маиса было собрано порядочно, но пшеницы и гречихи мало, словом, надежды, которые Сабаста возлагала на свое поле, не оправдались. Она считала, что зерна хватит, что она не только закрома засыпет, но еще и на рынок свезет и с поденщиками рассчитается. Закрома она, правда, кое-как наполнила, но на продажу почти ничего не осталось. Сабаста была в отчаянии. Всходы, обещавшие большой урожай, обманули вдову. Видно, святые хоть и помогали ей, но не смогли заменить могучих рук Ланчи. Сабаста же делала все возможное, чтобы земля плодородила. Поденщики, а иногда и она сама пололи, поливали, за­ботливо растили урожай. А сколько молитв она обра­щала к самым почитаемым святым, сколько приношений сделала церкви! Но, несмотря на все это, удалось со­брать немногим больше половины того, что собирали обычно золотые руки Ланчи. Да, при нем все шло иначе. Даже в самые засушливые годы поле давало урожай, которого вполне хватало до нового, не нужно было брать зерно в долг у управляющего, как делали другие колоны. Но Ланчи больше не вернется, не приведет в стойло мо­лодого, только что купленного бычка, не будет разгру­жать под навесом мешки с картофелем, маисом или кар­тофельной мукой. Волы и ослики давно уже не возили товары. Поредели овцы в загоне. Чтобы выплатить долги, приходилось продавать корову.