Около полудня процессия прибыла в окрестности Сахракаки, мужчины натаскали дров, женщины приго­товили поесть. Ланчи и тата Анису разговаривали в тени низкого фисташкового деревца. Все запаслись порцией коки, кусты которой росли здесь же у подножья горы, но, чтобы удалось задуманное, никто не пробовал коку до того, как Пачамама примет приношения. Никто не должен был приближаться к пропасти, поэтому все ста­рались держаться подальше от нее.

Как только пища поспела, началась церемония. Следуя ханпири, мужчины один за другим подходили к могильному холму и, обращаясь с молитвой к богине, клали пережеванную коку в отверстия между камнями. Потом настала очередь женщин. Каждая из них, тоже творя молитву, приближалась к могиле и оставляла небольшой камень у ее подножья.

Ханпири — воплощение тайны и надежды — трижды проследовал по извилистой, нависшей над бездной тропе. Сначала он, как, сеятель, разбрасывал при­горшнями листья коки, а возвращаясь, вглядывался в них, стараясь угадать причину болезни по тому, как они упали. Затем ханпири обильно полил тропу чичей. Проходя над пропастью в третий раз, он оставлял почти в каждой щели скалы кусочки пищи. Пока длилась це­ремония, тата Анису не переставая шептал молитвы, а также воздавал хвалы богине от имени больного; среди присутствующих царило глубокое благоговейное молчание.

Два самых сильных парня на веревках спустили Ланчи в пропасть, на уступ, помешавший ему упасть, там он оставил дары, состоявшие из мешочка, набитого кокой, кружки чичи и миски с едой.

Потом все стали на колени вокруг ханпири и спели молитву богине, после чего, распростершись с рас­кинутыми, как для объятия, руками, поцеловали землю.

Теперь можно было поесть. Ели обильно, да и пили не меньше. Ланчи поглотил свою порцию с завидным аппетитом и выпил несколько кружек чичи, что было добрым знаком. Настроение поднялось, все уже не сомневались в выздоровлении больного, чему весьма способствовали вино и вкусная пища.

Домой они возвращались уверенные, что так или ина­че сделали все для спасения Ланчи. В глазах захмелев­ших индейцев только что совершенная церемония при­обрела особое значение. Ночь настигла их среди отрогов предгорья, индейцы брели кучками. Когда Ланчи на своем ослике подъехал к дверям хижины, он увидел, что рядом с ним осталась только Сабаста.

Через несколько дней Ланчи неожиданно почувство­вал облегчение. Исчезло постоянное ощущение слабости, из-за которого раньше о» часами лежал в тени навеса, появился аппетит, а вместе с ним и желание двигаться. Он был бодрым и свежим, как растение, которое только что полили. Вскоре улучшение заметили окружающие. На лице Ланчи заиграл румянец, глаза приобрели преж­ний блеск, кровотечения не возобновлялись, и родные постепенно успокоились.

Но, прежде чем Ланчи смог приступить к работе, управляющий потребовал его к себе. Ни сам Ланчи, ни Сабаста еще не думали о том, что ему пора выходить в поле, но раз так приказал управляющий... Ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Больше недели проработал Ланчи на маисовом поле. С утра он поспевал за другими, но к концу дня начинал отставать.

На лице его снова проступила нездоровая желтизна, и вид еды опять вызывал у него отвращение. Как-то ут­ром Ланчи назначили грузить маис на машины, прибыв­шие из города. Работал он недолго, но совсем выбился из сил. Прежде нагрузить машину ему ничего не стоило, он, играя, таскал мешок за мешком. Теперь же мешок казался Ланчи тяжелым, словно туша быка... Вдруг в глазах у Ланчи потемнело, все вокруг бешено заверте­лось, и он с мешком на спине рухнул на землю. Когда он пришел в себя, кровь из носа била фонтаном. Он по­чувствовал, что силы совсем оставили его. Уложив Лан­чи под навесом амбара, товарищи лили ему воду на го­лову, пытаясь остановить кровь.

С тех пор кровотечения участились, жизнь, подобно заходящему солнцу, едва согревала его. Родные снова обратились к ханпири, но тот заявил, что больше ничего сделать не может. Родственники заподозрили, что больного просто сглазили. Должно быть, нашелся не­друг или завистник, который сговорился с колдуньей, и она напустила порчу на Ланчи. Решили искать знающего человека, чтобы спасти несчастного.

Но, прежде чем они успели что-либо предпринять, хо­зяин имения, приехав из города, распорядился, чтобы Ланчи во что бы то ни стало немедленно устроили в больницу. Индейцы никогда не доверяли врачам. Они знали, что из больницы живым не выйдешь. Однако ослу­шаться не дерзнули. Сабаста сейчас же продала пару баранов и свинью, которую откармливала, и вместе с Ланчи отправилась в больницу. Больница была пере­полнена: больные лежали в коридорах и даже во дворе. Тогда Сабаста с мужем поехали в город. Тамошняя больница была очень большая, и врачей в ней было мно­го. Только через два дня для Ланчи нашлось место в палате, его уложили на койку, с которой только что унесли умершего.

Врач молча выслушал рассказ Ланчи и написал ре­цепт. Больница не давала медикаментов своим пациен­там, и Сабаста по очень высокой цене купила лекар­ство в городской аптеке.

Лекарство помогло, кровь теперь шла реже, ды­шать стало легче. Ланчи понемногу набирался сил. Но, к его великому изумлению, через несколько дней его выписали из больницы, не сказав, как лечиться дальше.

- Я еще не поправился, доктор, — умоляюще про­говорил Ланчи и, робко взглянув на него, опустил, глаза.

- Не ты один болен, — мягко ответил врач.

- Но ведь кровь еще идет, — осторожно напомнил Ланчи, опасаясь, что врач рассердится.

- Не бойся, со временем это кончится, — ответил тот.

Поездка Ланчи и Сабасты в город всех удивила. Од­носельчане восхищались храбростью Ланчи. Да и то сказать, виданное ли дело: индеец рискнул отправиться в больницу. Понятно, что по возвращении Ланчи не на­шлось ни одного человека, который не старался бы пови­дать его. Но из хижины посетители выходили, печально, опустив голову. Кто-то с горечью сказал:

- Да, больницы построены не для нас...

Несмотря на то, что Ланчи выписали преждевре­менно, ему опять стало лучше, кровь носом больше не шла, постепенно возвращались силы. По совету упра­вляющего, Сабаста, чтобы подкормить больного, не только перерезала всех кур, но даже заколола пару овец. Ланчи заметно окреп.

Управляющий понимал, что болезнь пеона[15][16] невыгодна хозяину имения: он лишился пары рабочих рук, а это означало, что волы остаются без погонщика, кукурузное поле не орошается, а пшеница не пропалывается, то есть масса дел стоит без движения. Ланчи был колоном[16], значит, вносил в доходы имения немалую толику. Естест­венно, что управляющий решил особенно не нажимать на него. Заметив через некоторое время, что Ланчи чув­ствует себя бодрее, он дал ему самую легкую работу.

Когда тот справился, ему дали работу потяжелее, и это было последним испытанием. Управляющий послал Ланчи в город в господский дом. Там он целую неделю прислуживал хозяину. И когда Ланчи вернулся совсем здоровым, управляющий стал назначать его на тяжелые работы.

У Сабасты была младшая сестра, красивая и трудо­любивая девушка. Года два назад она сошлась с Тули, парнем неплохим, хотя несколько беззаботным, однако до сих пор они не могли пожениться. Тули никак не удава­лось скопить денег на свадьбу. Но как раз в то время, когда Ланчи лежал в больнице, Тули получил наслед­ство: корову, ослицу с осленком, несколько овец и не­много денег. Катита — так звали девушку — уговорила своего любимого продать скот и, прежде чем Тули успел опомниться, отдала деньги на хранение старшему среди пеонов асьенды. Началась подготовка к свадьбе, добрые предзнаменования говорили о том, что молодых ожидает счастье.

Мужеством, с которым Ланчи преодолевал обрушив­шееся на него несчастье, он завоевал себе любовь и ува­жение среди односельчан. Поэтому в один из воскресных вечеров Катита и Тули, сопровождаемые родственниками и друзьями и нагруженные всякой снедью, пришли к Ланчи, чтобы просить его быть у них на свадьбе по­саженным отцом, а Сабасту посаженной матерью. По этому случаю опорожнили кувшин, принесенный гостями, и как следует закусили. Ланчи пил много, но знал меру, не то что Тули, который, пропустив стаканчик, уже не мог остановиться. Кувшин то и дело наполняли. Сабаста и Катита не отставали от мужчин. Все радовались, видя Ланчи веселым, словно в прежние дни. Он снял со стены чаранго и заиграл. Хозяева и гости пели песню за песней и танцевали до упаду. Никто не помнил, когда начали расходиться. Посаженные отец и мать так и остались спать на земле под навесом.

Тут-то и подстерегла бедного Ланчи злая судьба, в последний раз ударив его своим невидимым ножом. Ланчи крепко спал, когда его разгоряченная кровь про­рвала сосуды и хлынула, орошая землю.

В ночь, которая началась так весело, Ланчи неожиданно для близких отошел в лучший мир.

  Как индианка почтила память мужа

Все девять дней после смерти мужа Сабаста провела, в непрерывных треволнениях. Много забот легло на ее плечи; надо было обмыть тело, подумать о похоронах; о кресте на могилу, о поминальном обеде для односельчан.

Родственники и соседи ничем существенным помочь не могли. Они ограничивались советами, когда Сабаста делала что-либо не так или забывала о чем-нибудь. За хло­потами ей некогда было собраться с мыслями, и она еще не осознала размеров своего несчастья. Ей не удалось даже поплакать вволю у гроба мужа. Ни на минуту ее не покидали родственники и соседи, суетившиеся вокруг нее, пока она исполняла горькие вдовьи обязанности. Многие оставались ночевать во дворе хижины, под откры­тым небом, потому что до поминок не полагалось спать в помещении, где жил покойник или где он скончался; по ночам под навесом и в хижине горели свечи, чтобы душа усопшего не блуждала в потемках.

Только на десятый день Сабаста смогла подумать о том, что произошло, но все слезы она уже выплакала. После смерти мужа и хлопот, последовавших за ней, Сабасту охватило какое-то оцепенение, которое она была не в силах сбросить. Только где-то глубоко-глубоко в сердце тем мрачным утром открылась ранка. Она жгла сердце каждый раз, когда Сабаста вспоминала о смерти Ланчи. Ее мысли, как ночные бабочки около огня, на­стойчиво кружили вокруг несчастья... Он так веселился в тот вечер и выпил больше обычного, а хмурым утром ее разбудили испуганные крики детей, и она увидела уже мертвого Ланчи в луже крови... В тот миг невиди­мый и острый нож судьбы, который поразил ночью ее мужа, вонзился в сердце Сабасты, а сознание собствен­ной вины разъедало эту незаживающую рану. Разу­меется, бедная женщина не понимала тогда, какое горе пришло к ней...

Смерть Ланчи потрясла все селение. Последнее время он очень окреп, его здоровье уже не внушало никаких опасений, и никто не ожидал такой печальной развязки. Именно поэтому Сабаста чувствовала себя виновной.

Уверенная в том, что Ланчи совершенно поправился, она недостаточно оберегала его. Она не только не удержи­вала его в тот вечер, но и сама пила вместе с ним. Она много выпила, даже с места не могла встать... Вот в чем беда! Вместо того чтобы пьянствовать с гостями, она должна была следить за мужем, не давать ему пить, тогда он не умер бы так внезапно. Но теперь уже поздно. Те­перь для нее остались только жестокие угрызения сове­сти, терзающие ее душу. Жизнь всей своей тяжестью на­валилась на плечи Сабасты, и она не знала, что делать с этой ношей, что делать с голодными, осиротевшими, горько плакавшими детьми. Сабаста почувствовала, как она одинока.

Только теперь она начинала понимать, что значит остаться одной. Раньше она не представляла, что чело­века может окружать такое страшное молчание, упрямо сжимающее свои каменные уста, что сама она в один прекрасный день окажется в пустой хижине. Без Ланчи жизнь превратилась для нее в холодную и мрачную пу­стыню, ибо он, как солнце, с раннего утра и до поздней ночи согревал все ее мысли. Просыпаясь на заре, она всегда ощущала тепло его сильного тела и с радостью думала о том, что нужно развести огонь в очаге, успеть приготовить завтрак, пока не раздались звуки путуту, словом, думала о будничных мелочах. После того как Ланчи уходил на работу, она хлопотала по дому: надо было и корову подоить, и задать корму осликам, и при­глядеть за детьми, и сварить обед; но ни на минуту она не забывала о муже — он незримо присутствовал во всех ее делах. Она обращалась к нему за советом даже в самых незначительных случаях, она ничего не решала без его согласия, ничего не предпринимала без его одоб­рения.

Сабаста никогда не задумывалась над тем, что может его потерять. Она ничего не боялась, ведь ее муж был таким сильным, и считала, что все его болезни пройдут. Даже в самые тяжелые дни, когда он совсем ослабел и уже дышал с трудом, Сабаста не сомневалась, что вскоре он выздоровеет. Поэтому теперь она не могла прими­риться со своим горем. Иногда ей казалось, что это длин­ный страшный сон, от которого она не может пробудиться. Но стоит ей открыть глаза, и она увидит Ланчи живым и веселым. Вот он возвращается с работы с заступом на плече, погоняет волов, ведет навьюченных осликов... Нет, нет и нет!.. Ее муж не мог умереть. Сейчас он выйдет из-за поворота дороги или появится у колодца, а может, на краю маисового поля... Сабасте казалось, что тяж­кий сон сейчас оборвется, и тогда ее горе и утешения соседей, навещавших, ее по вечерам, становились чем-то пустым и ненужным. Она верила: сейчас они уйдут, смолкнут их голоса, и придет Ланчи, здоровый и улы­бающийся, как в далекие счастливые дни... Вот он под­ходит к хижине и прибавляет шагу, заслышав смех де­тей и мычанье коровы...

Но жизнь опять и опять наносила Сабасте жестокие удары, и она все яснее понимала, что Ланчи не вернется. Нет Ланчи, нет освежающей прохлады дерева, нет его сильных рук, и некому ее поддержать. Ее не радовал уют хижины, не радовал урожай, который зрел на ма­леньком участке. Навсегда умолк голос, звучавший в ее ушах музыкой счастья, навсегда закрылись глаза, загля­дывавшие в глубину ее сердца.