Гунтер Шольц создает глобальные ориентиры не только в области теории понимания, но и в области философии истории. Это традиционная сфера классического гуманитарного знания, сейчас вновь находящаяся в фокусе академического интереса. Как меняется понимание одних и тех же слов, связей между словами и вещами в ходе истории? Как одни и те же исторические события интерпретируются совершенно разными способами? Каковы законы истории и культуры, если они в качестве механизмов небиологического наследования информации и создают собственно человеческое в человеке? Человек – это один из возможных способов соединения самостоятельно существующих миров. Классический дуализм, плюрализм Карла Поппера или Фридриха Дессауэра формулируют разные сценарии этого соединения, однако именно история является ареной, на которой оно фактически осуществляется, фиксируется в артефактах и оказывается доступным для исследователя. Используемый Гунтером Шольцем метод истории понятий позволяет наглядно продемонстрировать развертывание рефлексии, формулирование точек зрения, вопросов и аргументов относительно вполне, казалось бы, очевидных положений дел.

Монография «Философия моря» посвящена морю как своего рода зеркалу, в котором европеец видит себя на протяжении последних трех тысяч лет известной истории, в устройстве которого он пытается разобраться.

Всё, что человек думает, говорит, пишет, осуществляется из перспективы обитателя суши. Будь он морским животным с жабрами и плавниками, он воспринимал бы мир совсем иначе, имел бы иное мышление и иную философию <…> Если человек хочет знать, кем он является, он должен сначала знать, кем он не является. По этой причине в традиции он понимает себя в качестве не-Бога, и в то же время, пусть и в качестве сухопутного животного, но не простого животного, а особенного, в качестве zoon logon echon, как говорил Аристотель, то есть в качестве животного, которое умеет говорить и думать, и тем самым отличается от других. Если мы хотим узнать человека поближе, то полезно узнать, как он думает и говорит <…> В Новое время это называют рефлексией или самоосмыслением. Дух обнаруживает себя в том, как он относится к природе, к земле и морю (с. 36).

Человек в историческом процессе есть одновременно мыслимое и мыслящее, и предмет, и субъект осмысления. Структура человеческого самоосмысления нуждается в устойчивых – объективных и вневременных – формах, на фоне и по отношению к которым можно было бы зафиксировать образ человека. Море как внешняя форма сопровождает европейское мышление на протяжении всей его истории, в первую очередь в виде Средиземного и Черного морей, в виде Балтики и Каспийского моря. Первая глава книги посвящена философскому наследию Фалеса и Гераклита, рождению собственно философии в качестве авторской рефлексии над сущим как таковым. Греки действительно изобретают афоризм как способ употребления языка, создавая тем самым условие возможности непрямого высказывания, слова, обозначающего не только факты внешнего мира, но и внутренние процессы мышления и выражения, той речи, что досталась нам в наследие в виде художественных и философских выражений, отсылающих к знанию о том, что и как есть или могло бы быть. Море раскрывается в его физической и духовной связи с человеком:

Фалес и Анаксимандр говорили о физической связи человека с водой… у Гераклита и его последователей обнаруживается и духовная связь: для понимания подвижной действительности в качестве инструмента мысли используются опирающиеся на воду образы и представления. Да и наши способы выражения для изменений в человеческом мире – река времени, духовное течение, волна моды, политический прорыв, поток мигрантов и т. д. – это почти целиком метафоры воды и моря (с. 59).

Вторая глава посвящена Платону и рождению жанра новоевропейской островной утопии. Платон выражается в метафорах солнца и света, море и вода используются им для того, чтобы продемонстрировать угрозы, опасности, плачевность нашего положения. Морально-нравственная слабость человека связана с морем, прибрежные города вследствие торговли подвержены тлетворному влиянию чуждых обычаев. Собственно говоря, уже в первом дошедшем до нас эпосе море связано со смертью, хаосом, небытием:

Платон закрепляет во многом традиционный взгляд на иерархию сущего; Аристотель и Цицерон, учитывая критику Платона, высказываются уже иначе. Платону принадлежит первая утопия, рассказ об Атлантиде в диалогах «Тимей» и «Критий», после эпохи Великих географических открытий породившая жанр островной утопии. Гунтер Шольц подробно анализирует произведения Мора, Бэкона, Кампанеллы, Гейнзе, Гарринтона. Несомненно, что для европейской культуры, в том числе и современной, наибольшей значимостью обладает утопия Фрэнсиса Бэкона, посвященная овладению природой: по пути, проложенному воображением английского философа, пошла европейская цивилизация, создав век науки и техники. К Бэкону обращается в начале XX века Гуго фон Гофмансталь[27], когда стремится прояснить духовный кризис своего поколения, выраженный в неспособности выразить мироздание в словах; к Бэкону обращается и Ф. Кафка[28], демонстрируя чудовищную неантропоморфность машинной цивилизации, на Бэкона ориентируются духовидцы XX и XXI веков, вновь и вновь воссоздавая образ «Дома Соломона»[29]. Изобретение диалога с природой, в равной мере принадлежащее Галилею, Бэкону, Ньютону (natura non nisi parendo vincitur), сопровождается постановкой вопросов о счастье и о благе, о смысле и целях науки. Ключевая же мысль Бэкона заключается в том, что

знание способно продвигаться вперед лишь за счет использования инструментов, как технических, таких, как подзорная труба, так и духовных, таких, как учение о методе, и только таким способом оно может помочь в решении жизненных задач. Поэтому философу следует по возможности экспериментировать самому, ему нужно отказаться от своей созерцательной позиции, от удовольствия участвовать в остроумных словесных поединках, стать техником и изобретателем (с. 82).

В третьей главе книги Гунтер Шольц показывает становление естественного права у Гуго Гроция: может ли море быть собственностью отдельного государства или оно принадлежит всем? Современное морское право восходит к дискуссиям XVII века, равно как и вопросы биоэтики, поднимаемые в четвертой главе. В свете истории понятий чрезвычайное значение имеет анализ античного понимания теории:

Сегодня любое мнение, размышление и гипотеза могут быть названы теориями. Теория стала обычным словом, и часто его даже используют в уничижительном смысле: «просто теория» – так называют переплетение мыслей, не имеющих никакой связи с реальностью. Однако изначально теория постигала нетленную реальность, истинно сущее, она была тщательно отделена от всех специальных знаний и простых мнений и занимала высшее место в духовно-нравственной жизни человека (с. 118).

Картину мира, подразумеваемую theoria, Шольц реконструирует с помощью Аристотеля и Лукреция, в XIX веке – через Александра фон Гумбольдта и Карла Риттера: Риттер, «как и Гумбольдт, призывает понимать природу как великую взаимосвязь, где всякое единичное – часть целого, великого целого, где полярные силы и противоположности создают гармонии или стремятся к равновесию, а все различия в конечном счете предполагают глубокое единство» (с. 225).

Античная теория в аспекте эстетики раскрывается в категории возвышенного. В пятой главе книги прослеживается история этого понятия в связи с морем, от Эдмунда Бёрка до Карла Розенкранца. Если прекрасное – это «чувственное свечение идеи» (Гегель), своего рода растворение в созерцаемом, и оно раскрывает себя в наблюдении как естественной природы, так и произведений искусства, то возвышенное – это переживание превосходящей мощи природы, мироздания, ее величия, оно связано, как правило, с природными явлениями, с XX века – с грандиозными техническими сооружениями человечества, и крайне редко – с произведениями искусства. Интерпретируя Канта, Гунтер Шольц говорит:

Перед лицом природы, которая кажется нам возвышенной, мы познаем две вещи: с одной стороны, нашу ничтожность, бессилие и конечность в качестве природных существ, а с другой – нашу принципиальную независимость от природы в качестве существ разумных. В чувстве возвышенного, таким образом, соединяются наше ощущение физического бессилия и духовного превосходства» (с. 160).

Взгляд uno aspectu позволяет выделять и анализировать движущие силы истории. Гунтер Шольц постоянно возвращается к работам Иоганна Гердера и Георга Вильгельма Фридриха Гегеля. Первый видел в истории осуществление принципа гуманности, второй – принципа свободы: «Оба мыслили – как сегодня говорят – европоцентрично, поскольку видели в Европе исток всемирно-исторических перемен. Эта перспектива была неразрывно связана с тем принципиальным критерием, который каждый из них примерял ко всей человеческой истории: у Гердера это гуманность, у Гегеля – свобода. Начало формирования этих принципов оба видели прежде всего в Европе, мировая же история, как им казалось, занята их постепенным развертыванием до всеобщей значимости» (с. 225). Овладение морем как способ осуществления истории, разворачивающей определенный принцип, – это мысль, оказавшая колоссальное влияние на теории прогресса XX века. В эпоху технического освоения околоземного пространства способ видения и понимания этого пространства определяется отношением к земному океану: Циолковский, Шкловский, Лем вольно или невольно воспроизводят идею овладения ближним и дальним космосом как идею освоения моря и связанную с ней идею освобождения от земных обусловленностей. Например, Станислав Лем в «Сумме технологии» цитирует доклад советского астрофизика Кардашева на конференции в 1964 году, предложившего три гипотетических типа цивилизаций вплоть до «„суперцивилизаций“, которые овладели энергией своей галактики»[30].

Концу истории прогресса Гунтер Шольц посвящает завершающий параграф книги. В первой трети XX века в немецкой философии истории, начиная с Освальда Шпенглера, господствуют антипрогрессистские идеи:

Шпенглер, Бекманн и Шмитт в своих взглядах на историю отказались от идеи общего прогресса к гуманности и свободе и выбрали совершенно иные руководящие принципы для отбора материала и его интерпретации. У Бекманна это морские и земные силы, у Шпенглера и Шмитта – стремление к самосохранению и завоеванию власти. Именно поэтому эти авторы более не знают цели развития для всего человечества; они хотят быть полезными в лучшем случае своей собственной нации. Тому, кто считает такой подход более правильным и близким к реальности, чем прежняя философия истории, следует заняться философией Канта. Поскольку мы действуем так, как мыслим, Кант выдвигает требование, чтобы мы, несмотря на все невзгоды и трудности, верили в возможность прогресса на пути к всеобщему миру. Только это приведет к ответственному действию (с. 239).

Автор завершает эту главу и книгу отсылкой к Фернану Броделю, метафорой моря как истории:

На самом глубоком уровне полностью господствует море, и поэтому он почти неподвижен; на втором, среднем, уровне происходят социальные изменения, которые протекают очень медленно; только третий, самый верхний уровень, событийная история, полон волнений и быстрых перемен; на этом уровне мы обнаруживаем драматические изменения, революции и войны. Таким образом, сама история напоминает море, на глубоком дне которого может царить спокойствие, в то время как на поверхности бури вздымают высокие волны, а между ними проходят вполне равномерные течения. <…> Сюда же относится и учение о человеке. Все мы имеем внутри себя эти три слоя, наша жизнь пронизана ими. Мы не только сохраняем некоторые черты поведения наших предков, но и перенимаем в той или иной мере новые привычки, вплоть до использования новейших технических устройств (с. 241).