«Нет такой неодушевленной вещи, которая олицетворялась бы более щедро и более естественно, нежели море», – замечает Поль Валери[72]. «Философия моря» Гунтера Шольца в дополнение к этому исторически выверенно добавляет, что море и водная стихия столь же щедро одарены вниманием философской мысли, начиная с ее греческих истоков (ниже мы позволим себе несколько расширить исследование Шольца за счет не вошедших в его анализ авторов и работ). Между философией и морем существует некая скрытая внутренняя связь, о чем говорит Гегель в своей речи при вступлении в должность профессора в Берлинском университете: философское мышление подобно одиночному плаванию в океане, где видна лишь единственная путеводная звезда[73]. Так же, как существует внутренняя связь между морем и нашими представлениями о свободе: «свобода морей» – это столь же термин дискуссий о морском праве, сколько и образ ничем не ограниченной свободы движения, открытого горизонта возможностей. «Что касается меня, – продолжает тот же Валери, – всю эту зачарованность морем я объясняю себе одним: тем, что оно неизменно являет моему взору возможное»[74]. Особым образом выразил тягу человека к морю Георг Зиммель, противопоставив ее стремлению к горам. Чем более беспокойным, неопределенным и противоречивым становится существование современного человека, тем сильнее он тянется в горы, где его взгляд устремляется ввысь – «иначе бы мы разучились смотреть вверх». Море же «с его пеной, убегающей прочь, убегающей, чтобы снова вернуться, со всем этим бесцельным порочным кругом своего движения, является мучительно точным отражением нашего собственного внутреннего „я“»[75].

Водная стихия и суша, место обитания людей, противопоставлены друг другу, но при этом именно море и реки играли решающую роль в истории народов, государств и человеческой цивилизации в целом. Если мы говорим о нашей современной цивилизации, то ее появление невозможно представить без морских географических открытий, не случайно называемых Великими. Они пробудили средневековый мир от традиционного сонного покоя, подорвали авторитет религиозной картины мира и в конечном счете господство всякого догматического авторитета. Морское путешествие и далее продолжает играть эту подрывную роль, достаточно упомянуть кругосветное путешествие Чарльза Дарвина на корабле «Бигль». Теперь не отдельные народы, а человечество в целом пришло в движение. Как бы мы ни оценивали его последствия, из которых было и остается множество негативных и достойных сожаления, мы продолжаем находиться в его прихотливом и неоднородном потоке.

Эпоха Великих географических открытий, по выражению Карла Шмитта, привела к появлению нового «глобального порядка», противопоставленного всей предшествующей сухопутной – несмотря на наличие прилегающих морей – истории человечества, но при этом учреждающего «первый номос земли», который «основывался на определенном соотношении пространственного порядка твердой суши и пространственного порядка свободного моря и в течение 400 лет был носителем европоцентричного права народов, jus publicum Europaeum»[76]. Этот номос, порядок, первоначально возникающий и устанавливающийся на суше, отличает ограниченный характер ведущихся войн, основанных на взаимном признании, прежде всего «великих держав», а также «упорядоченно» свободное море, очищенное, насколько это возможно, в XVIII веке от пиратов, олицетворявших предшествующий период «стихийной свободы морей». Система этого порядка начинает приходить в упадок с начала XX века, что приводит к перспективе ничем не ограниченной тотальной войны, фрагментации международного права[77] и, так сказать, возрождению морской (пиратской) свободы, которая распространяется теперь как на сушу, так и на воздушное пространство[78]. Показательно здесь понимание Шмиттом воздушной бомбардировки как дальнейшего развития логики морской осады[79]. Конец старого порядка, привязанного к номосу земли, Шмитт определяет как своего рода отсутствующее присутствие, свойственное, добавим, и пиратскому модусу существования. Таково «характерное для поведения Соединенных Штатов противоречие, состоящее в их одновременном официальном отсутствии и фактическом присутствии на европейском континенте», которое стало особенно бросающимся в глаза после Первой мировой войны[80]. Политические и военные реалии как XX, так и XXI века в значительной мере оправдывают пессимистические ожидания Шмитта. Включая, например, новейшую практику захвата морских судов в международных водах, что в рамках одной трактовки международного права выглядит как соблюдение санкций, тогда как в рамках другой предстает как акт пиратства.

Морская периодизация человеческой истории также имеет почтенную историю. Указанный поворот глобального порядка к jus publicum Europaeum включает, согласно Шмитту, также индустриальную революцию, которая равным образом начинает разворачиваться из Англии – страны, которая ранее «отважилась на первый шаг от сухопутного образа жизни к морскому». Эта связь морской стихии и индустриальной цивилизации является «тайной нового номоса земли»[81], к разгадке которой, по мнению Шмитта, удалось приблизиться одному-единственному мыслителю – Гегелю. При этом он приводит следующее высказывание из «Философии права»: «Подобно тому как условием принципа семейной жизни является земля, твердая почва, условием промышленности является выводящая ее вовне природная стихия – море»[82]. Но море играет решающую роль для Гегеля не только при переходе к современному обществу – промышленному и основанному на глобальной торговле, к чему мы еще вернемся. Оно является также ключевым фактором в истории античной средиземноморской цивилизации, а значит, по загадочной формулировке Гегеля, есть «начало и конец всемирной истории, ее восход и закат»:

Средиземное море является соединителем трех частей света и центральным пунктом всемирной истории. Здесь находится Греция, светлая точка всемирной истории. Затем в Сирии находится Иерусалим, центр иудейства и христианства, а к юго-востоку от него лежат Мекка и Медина, родина магометанской веры; на западе находятся Дельфы, Афины, и еще западнее – Рим; на берегу Средиземного моря находятся также Александрия и Карфаген. Итак, Средиземное море есть сердце древнего мира, так как оно обусловливает и оживляет его. Без этого моря нельзя себе представить всемирную историю, как нельзя себе представить древний Рим или Афины без форума, где всё стекалось[83].

Тезис Гегеля о том, что море и реки соединяют, а не разделяют[84], в контексте этих рассуждений о роли Средиземного моря в истории можно понять следующим образом: море – это медиум всемирной истории, который, собственно, и конституирует историческое единство человечества, связывая между собой людей из разных частей Земли, выводя их из своей территориальной, социальной и культурной замкнутости.

Гегелевская идея роли водной стихии во всемирной истории была систематически развита Львом Мечниковым (1838–1888) в работе «Цивилизация и великие исторические реки»[85]. Мечников – выходец из России, полиглот, ученый, литератор, путешественник, художник и фотограф, если ограничиться кратким перечнем его занятий, – человек анархических убеждений, эволюционист и позитивист. История человечества для него немыслима без прогресса, и этот прогресс последовательно разворачивается у него в рамках трех исторических периодов. Во-первых, речного, охватывающего историю великих цивилизаций древности – Египта, Месопотамии, Индии и Китая, – возникших в бассейнах великих рек. Во-вторых, средиземноморского, охватывающего историю Античности, который со временем, после включения в «орбиту цивилизации» Черного и Балтийского моря, становится морским и длится на протяжении всех Средних веков. В-третьих, океанического, который также включает в себя два этапа: атлантический, начавшийся с открытия Америки, и всемирный, только что начавшийся из исторической перспективы Мечникова, когда после открытия Суэцкого канала (1869) с пространством Атлантики более интенсивно интегрируются Индийский и Тихий океаны[86]. Эти этапы являются историческими, так как вместе с ними меняется тип социального порядка: первый период является деспотическим, здесь преобладают «подневольные союзы» и внешняя «механическая» связь; во втором периоде преобладают «подчиненные союзы», объединенные между собой в силу социальной дифференциации, разделения труда, который все больше и больше специализируется; наконец, в третьем периоде преобладают «свободные союзы», возникающие на основании свободного договора, объединяющего «отдельных людей в силу общности интересов, личных наклонностей и сознательного стремления к солидарности»[87]. В общем виде «социальный прогресс находится в обратном отношении к степени принуждения, насилия или власти, проявляющихся в общественной жизни, и, наоборот, в прямом отношении к степени развития свободы и самосознания, или безвластия, анархии»[88]. Мечников не упоминает Гегеля, но саму триаду речной, морской и океанической цивилизации он заимствует из немецкой академической науки, ссылаясь на работу Карла Бётгера «Средиземное море», который пишет:

Поскольку история как становление во времени немыслима без пространства, в котором она разворачивается, вода является не только оживляющим элементом в природе, но и настоящей движущей силой в мировой истории. …Вода присутствует не только в геологии и растительном мире, но и в истории животных и народов как начало роста культур – начиная с речных земель к морскому побережью и Средиземному морю, а оттуда к всемирному соединению через океаны[89].

Определение современной цивилизации как «океанической» также используется Карлом Розенкранцем – одним из наиболее значимых учеников и последователей Гегеля в XIX веке. В своем блестящем эссе «Прогресс в унификации современной цивилизации» он описывает масштабную картину того, что мы бы сегодня назвали процессом глобализации, включающей распространение единообразной массовой культуры и глобальных средств массовой коммуникации (на то время – прессы и телеграфа). Однако этот процесс, согласно Розенкранцу, не может привести к его политической унификации в форме «мировой монархии». Этому препятствует как раз «океанический» характер современной цивилизации:

На Средиземном море римский флот всё еще мог господствовать, но океан принадлежит всем народам. Ни одна нация не можем им завладеть. Мечта о мировой монархии, которой так часто грезили деспоты, терпит неминуемое крушение на свободной волне океана, которая бушует на берегах всех частей света. Именно океанское судоходство, которое опосредует взаимодействие всех народов … представляет собой, наряду с прессой, главный фактор, который ускоряет прогресс в единообразии нашей цивилизации.

Океанический характер – одна из двух главных особенностей, которые отличают, согласно Розенкранцу, современный мир от обществ греков и римлян. Это «внешнее» различие между современностью и античностью, тогда как «внутреннее» – это отказ от рабства и замена его «всеобщим принципом персонального самоопределения»[90].

Иной, но также исторически-эпохальный смысл роли моря в истории человечества придал советский философ Михаил Петров (1923–1987) в работе «Пираты Эгейского моря и личность» (1966)[91]. При очевидном сходстве с идеями Гегеля тот также в этой работе не упоминается, что трудно объяснить, учитывая признание и доступность работ Гегеля в СССР. Руководящий вопрос для Петрова заключается в том, что привело к появлению «греческого чуда» – своего рода исторически уникальной репетиции нашей современной цивилизации, включая культурную (литературную) продуктивность, философию, научный тип рациональности и демократический характер правления[92]. Под последним понимается принятая в греческом полисе практика исполнения государственных должностей любым гражданином по жеребьевке. В ее основе лежит определенная «гражданская добродетель», представление о «политической равноодаренности и равноосведомленности», которое, согласно Петрову, считается само собой разумеющимся и в «нашем социальном быту», но на деле представляет собой «странную и загадочную» идею. Вся же совокупность уникальных особенностей «греческого чуда» основана в конечном счете на появлении особого типа личности – всесторонне развитой и целостной, «человека-государства», «универсального человека». Поставив в центр своей работы вопрос об условиях, в которых могла появиться такая личность, Петров тем самым затрагивает ключевую тему всего советского проекта как такового, его цель целей: «Высшей целью коммунистического общества является гармоническое и всестороннее развитие человека»[93]. Трудно судить, насколько ироничным был замысел Петрова, писавшего свою работу заведомо «в стол», но, согласно советскому публичному стандарту, опирающегося при этом на высказывания Ленина, Маркса и Энгельса. Но его ответ на вопрос о генезисе указанного типа личности звучит ошеломляюще провокативно: ключевым фактором формирования указанного типа личности было мореплавание и в первую очередь пиратское ремесло.

Опираясь на обширный круг источников, Петров утверждает, что занятия пиратством были обычной практикой для греков-земледельцев[94], а морское дело и пиратство – важнейшими навыками достойного греческого мужа, такого как Одиссей: «мы с удивлением убеждаемся, что корабль в греческом земледелии весьма распространенное и „бытовое“ орудие. Даже миролюбивый Гесиод, который, по собственному признанию, „никогда по широкому морю не плавал“ (Работы и дни, 650), дает своему брату дельные, с точки зрения моряка, советы». Не меньшее значение имела и угроза пиратских набегов. Именно под ее влиянием формируется особый тип полисной государственности, в котором государство в континентальном смысле становится, по сути, излишним. Государства последнего типа Петров называет «олимпийскими», это Вавилон, Египет, Китай – «речные» цивилизации Мечникова. Минойская (критская) цивилизация также первоначально была олимпийской, но изменила свой характер под влиянием моря – именно Крит становится первой морской державой. Море оказывается главным фактором «срыва преемственности» и появления «греческого чуда»: «Общий ход процесса, – поясняет Петров, – можно представить как согласование-упрощение крито-микенской государственности до микромонархии, до „человека-государства“, где глава такой структуры сам себе законодатель и исполнитель, и вторичный процесс объединения этих микромонархов как свободных и поднаторевших в политическом ремесле личностей в полис». Для описания различия этих двух моделей – олимпийской и полисной – используется популярнейшая в то время терминология кибернетики: олимпийские государства – это системы с отрицательной обратной связью (нацеленные на стабильность), тогда как на берегах и островах Эгейского моря появляется государство с положительной обратной связью, то есть открытое изменениям. Происходит отказ от устойчивой профессионально-сословной структуры общества, где профессия передается либо по наследству, либо, как в случае с китайской бюрократией, на основании экзаменационного отбора. Возникшая таким образом подвижность общества как раз и требует всестороннего развития личности, обеспечивающего в то же время демократический характер полисного управления, в котором господствует «принцип активного творения собственной судьбы и ответственности за это творчество, принцип гражданского равенства и договорных отношений».

Для Карла Шмитта различие земли и моря связано в первую очередь с правом, которое возникает только на суше[95], обеспечивает существование собственности, а также возможность господства над населяющими эту землю людьми[96]. «Прикрепление к земле» – главная формула русского крепостного права – совершенно точно передает эту сущностную особенность суши. В отличие от моря, к стихии которого человека прикрепить нельзя, как и нельзя возвести в водах материальный забор или пограничное заграждение, что подсказывает значение мореплавания для появления свободных, не «прикрепленных» людей: русские поморы никогда не были крепостными. Для Гегеля важнейшая составляющая его «принципа моря» – это как раз выход за пределы тех зависимостей, с которыми связано существование на суше:

Море вызывает в нас представление о чем-то неопределенном, неограниченном и бесконечном, и когда человек чувствует себя в этой бесконечной стихии, то это внушает ему стремление выйти за пределы ограниченного; море призывает человека к завоеваниям, к разбою, а также и к наживе, к приобретению; низменность прикрепляет человека к земле; благодаря этому он становится зависимым в бесконечном множестве отношений; но море выводит его из этих ограниченных сфер[97].

Михаил Петров тематизирует главным образом лишь один отмечаемый Гегелем аспект мореплавания – разбой, то есть пиратство. Море и тем более пиратский набег – это школа творчества в ситуации неопределенности, где не действуют «ритуальные», по выражению Петрова, навыки и умения:

Здесь повтор, застывшая схема, отсутствие оригинальности в решении ситуации и инициативы – прямая дорога на тот свет. Здесь, в сущности, каждый набег – акт творчества, в котором традиционные и устойчивые в своем различии элементы приводятся всякий раз в новую связь производно от условий и обстановки. Угроза сдвига судьбы, под знаком которой идет всё это творчество, придает процессам разложения ситуаций на составляющие и синтеза различенного материала в новые ситуации характер субъективной необходимости: возникает та начальная школа творчества, учит в которой жизнь и учит строго – любая неудовлетворительная оценка перерастает для ученика в катастрофу.

Основной «инвентарь» этой школы – палуба корабля. И Петров с присущей ему остроумной и дотошной опорой на источники реконструирует его масштаб, приходя к выводу, что наиболее распространенными среди военных и пиратских кораблей были суда с 50 гребцами:

Такой 50-весельный корабль и должен, видимо, рассматриваться начальной школой творчества – первой творческой лабораторией человека. 50 гребцов-воинов, каждый из которых обладает своей волей, особенностями, личным «веслом» и местом на скамье гребцов и каждый из которых сам по себе в общем-то пустая величина, неспособная стронуть корабль с места, образуют все вместе, «в единстве разнообразия», гибкую и огромную силу – грозу для любого пункта на побережье.

Основной элемент этой школы творческой свободы – «железная дисциплина»: «решительный и бескомпромиссный примат слова над делом, то есть активное присвоение всей совокупности воль одним человеком». С этим на свой манер согласен и современный теоретик «одиночного мореплавателя» Жиль Греле: «Именно в той мере, в какой корабль налагает строжайшие ограничения, он выступает символом свободы по преимуществу»[98]. Свобода моря, таким образом, парадоксальна, но связано это не только и не столько с особенностями пиратского ремесла. Море всегда непостоянно и превратно, даже если сегодня этих превратностей меньше, чем тех, с которыми сталкивался греческий мореплаватель. Оно всегда может поставить перед мореплавателем задачу, которая требует «творческого» и нестандартного разрешения, но этот акт творчества основан на строгих ограничениях, накладываемых кораблем, а также на дисциплине – команды или одиночного мореплавателя. Мореплавание осуществляет, если воспользоваться выражением Петрова, «жесткую и направленную селекцию человеческих характеров». «Пират-творец» – таково его романтическое наименования этого типа характера и личности. О море как школе характера пишет и Карл Шмитт, рассматривая упадок «морской экзистенции» британских моряков в индустриальную эпоху. Тем самым этот вопрос приобретает у него не только психологическое, но и антропологическое измерение:

Машина изменила отношение человека к морю. Отважный тип личностей, определявший до сих пор размеры морской державы, утратил свой старый смысл. Смелые подвиги моряков парусных кораблей, высокое искусство навигации, суровое воспитание и отбор определенной породы людей – всё это утратило всякое значение ввиду надежности современного технизированного морского сообщения. Море всё еще сохраняло свою силу. Но ослабевало и постепенно окончилось действие того мощного импульса, который превратил народ овцеводов в пиратов. Между стихией моря и человеческой экзистенцией встал аппарат машины. Морское господство, основанное на индустрии машин, очевидно, представляет собой нечто иное, чем морская держава, ежедневно возрастающая в ожесточенной и непосредственной борьбе со стихией. Парусник, требующий только мускульной силы человека, и корабль, движимый паровыми колесами, представляют собой уже два различных способа связи со стихией моря. Промышленная революция превратила детей моря в изготовителей и слуг машины…Со всей очевидностью мы устанавливаем здесь факт сущностного повреждения чисто морской экзистенции, тайны британского мирового господства[99].

Отказ от парусного мореплавания в пользу «машин» открывает нам, таким образом, путь к дискуссиям о роли техники в антропологической трансформации человека. Как шкипер парусного судна могу заметить, что в маломерном судоходстве последних десятилетий, в том числе в России, произошла своего рода революция, связанная с доступностью и широким распространением катеров и моторных лодок. Квалификации, необходимые для их управления, мало сопоставимы с теми, что нужны для управления парусной яхтой, что имеет множество импликаций, одна из которых – артикуляция некоторыми капитанами резкой культурной границы между владельцами катеров и немногочисленными приверженцами парусов. В таком сниженном прозаическом стиле находят себе сегодня выражение вопросы, затрагиваемые Петровым и Шмиттом.

Еще одно провокативное наименование Петрова для пиратов Эгейского моря – «пираты-ученые». Он не только рассматривает характер рациональности, стоящий за греческим «прогнозированием» в форме разного рода предсказаний, полагая, что она в ряде отношений подобна характеру современных научных гипотез и способу их проверки, но и указывает на то, что без возникшего нового типа цельной личности была бы невозможна философия. При сравнении пиратства и научного поиска его романтическая риторика достигает особенного накала:

И как бы ни отличался школьный инвентарь научного творчества от школьного инвентаря пиратского ремесла, бригантины науки, устремляясь в «темно-туманное» море открытий, поднимают в поисках нового пиратские паруса, и гудит в них переменчивый Эгейский ветер странствий, превращая любое научное исследование в пиратский набег на «побережье в себе»[100].

Отчасти сходную аналогию проводит и гегельянец Карл Розенкранц, для которого после завершения эпохи географических открытий научное исследование остается прибежищем для удовлетворения жажды поиска нового:

Постоянно возрастающее единообразие культуры, которое занимает место романтики природной мощи, предстает перед нами подобно оде, которая уже давно наводит на нас скуку. Наш дом, Земля, кажется, становится всё меньше, а очарование всего загадочного, далекого, неизведанного и чужеродного исчезает всё больше. Но если мы доверяем духу в том, что он, благодаря силе мысли, создаст условия для новой, более высокой индивидуализации жизни, то нам не придется заботиться также о том, что природа, с какой бы скоростью прогрессирующая наука ни раскрывала ее тайны, не будет способна предложить всё новые загадки[101].

Даже если не проводить столь далекие аналогии между наукой и мореплаванием, как Михаил Петров, то всё же можно сказать, что последнее, как отмечает и Г. Шольц, является строгой школой рациональности и действенным средством «расколдования» мира (Макс Вебер). Без такого рода рациональности просто невозможно движение по морю: необходимо принимать в соображение и разумно оценивать множество факторов – погоду, ветер, течения, приливы и отливы, навигационные ориентиры и т. д. и т. п. Макс Хоркхаймер и Теодор В. Адорно сделали именно плаванье Одиссея ареной борьбы между просвещением и отступающим мифом:

В противостоянии выживающего Я многоликому року находит свое выражение и противостояние просвещения и мифа. Странствия от Трои до Итаки являются путем телесно беспредельно слабой перед лицом природного насилия и только еще формирующей себя в самосознании самости сквозь мифы. Первобытная эпоха оказывается секуляризованной в том пространстве, по которому он странствует, демоны прежних времен населяют отдаленные окраины и острова цивилизованного Средиземноморья, будучи отогнанными обратно в те скалы и пещеры, откуда они были некогда извлечены на свет ужасом праисторических времен. Но авантюры наделяют каждое из мест своим собственным именем. Благодаря им возникает рациональный обзор пространства[102].

И Гегель, и Петров возводят этот принцип мореходной рациональности к «хитрости» – одной из добродетелей Одиссея. Гегель в этой связи выражается торжественно и поэтически:

Ведь храбрость в борьбе с морем должна в то же время быть хитростью, так как приходится иметь дело с коварной, опаснейшей и наиболее обманчивой стихией. <…> Корабль, этот лебедь моря, рассекающий быстрыми и плавными движениями волнистую поверхность или описывающий на ней круги, является орудием, изобретение которого делает величайшую честь как мужеству человека, так и его уму[103].

Когда философы рассуждают о рациональности мореходства, они, впрочем, почти всегда имеют в виду лишь само мореплавание. Но корабль – «лебедь моря» или, если использовать другой эпитет Гегеля, «кусок дерева» – это еще и само по себе весьма сложное техническое устройство в греческом смысле слова τέχνη, то есть такая вещь, которая для своего существования требует постоянного приложения сил со стороны другой вещи (человека). Корабль требует совершенно особых знаний для постройки, постоянных трудов для поддержания его в рабочем состоянии, а также способности справиться с критической аварией, случающейся именно там, где никто не придет на помощь. Поэтому (анти)философ-мореплаватель Жиль Греле, действительно владеющий и управляющий яхтой, пишет: «Плавать – значит… безраздельно контролировать свое судно (иначе вас ждет катастрофа, большая или малая) и одновременно – быть целиком под его господством, игрушкой в руках всемогущей силы. Ни одно ни другое, ни их компромисс: и то и другое одновременно. Если навигация существует, то только навигация Двоицы»[104]. Иными словами, рационализирующий характер моря связан не только с самим мореплаванием, но и c главным орудием его реализации – морским судном, которое уже в античные времена представляло собой техническое устройство намного более сложное, чем те, с которыми человек имел дело на земле.

Особенность позиции Михаила Петрова состоит в том, что, делая основной акцент на значении пиратства, он фактически игнорирует значение торговли (возможно, в этом проявляется нерыночный характер советского общества)[105]. В этом его основное расхождение с Гегелем, который, напротив, именно в морской торговле видит важнейшую движущую силу как для формирования современной буржуазной цивилизации, так и для появления современного представления о единстве человечества. Приведем соответствующую развернутую цитату из его лекций по философии права 1819–1820 годов, где морская торговля превозносится во многих отношениях:

Однако более важно то, что торговля является способом, с помощью которого нации правовым образом вступают в отношения друг с другом. Варвары поначалу находятся во враждебных отношениях между собой; они существуют сами по себе и таким образом находятся в месте, где исключено всё другое. Те, кто вступают в торговые отношения друг с другом, сначала узнают друг друга в качестве правовых лиц, в качестве собственников. Таким образом, люди приходят к всеобщности и признанию внешним, эмпирическим путем. Знакомство с другими нациями является одним из важнейших моментов в формировании нового мира. Благодаря этому люди выходят из круга своих ограниченных представлений. Поэтому путешествия всегда считались средством образования. …Море является высшим благом для торговли; оно расширяет границы, и в погоне за прибылью тот, кто за ней стремится, одновременно отказывается от корыстных целей. Море и плавание по нему составляют, так сказать, поэзию торговли; здесь рождается мужество, к которому движется сама торговля. Благодаря торговле возникает представление об общности людей; стираются особенности народов, их обычаи, культура и т. д. Остается общее представление о том, что все чужаки – это люди. …Раньше европейцы, испанцы и португальцы, а также голландцы относились к чужим народам узколобо и ограниченно, считая, что эти народы хуже них. Только благодаря англичанам, которые исходили из идеи человека, весь мир был поставлен в общие отношения[106].

В лекциях по философии истории Гегель немного иначе расставляет акценты. Именно вступление в контакт с иноземцами благодаря морским путешествиям, которые приписываются в том числе греческим философам, происходило обогащение греческой культуры, равно как и благодаря посещению чужеземцами, часто мифическими, греческой земли: «Начатки образования, – замечает Гегель, – находятся в связи с прибытием иноземцев в Грецию»[107]. Как видно из сказанного, Гегель не разделяет описанных Г. Шольцем опасений Платона, а также отчасти Аристотеля и Цицерона, связанных с морской торговлей, наличием портов и возникающей на этом основании коммуникации с носителями других культур и нравов. Подобное глобальное взаимодействие, возникшее благодаря морскому сообщению, как формирует для него современное «всеобщее» представление о человечестве и правовых отношениях, так и служит взаимному обогащению культур.

Еще один вопрос, который стоит кратко рассмотреть в контексте нашей темы, заключается в том, в какой мере изменяется сегодня баланс номоса земли и свободы морей. Картина здесь противоречивая, говоря философским языком – диалектическая. Как было указано выше, Карл Шмитт полагал, что вольная беззаконно-пиратская стихия моря наступает на упорядоченный законом номос земли (jus publicum Europaeum), всё больше разрушая его. И действительно, в том военно-политическом и правовом аспекте, в котором он рассматривает этот вопрос, с ним трудно не согласиться, особенно в настоящее время. В ином ключе, но в той же логике наступления на прежний земной порядок стихии «гладких» потоков рассуждают в своей теории номадологии Жиль Делёз и Феликс Гваттари. Джон Урри эксплицирует эту идею следующим образом:

Французские исследователи приходят к выводу, что в сравнительно недавнее время западные общества пришли к отказу от социальных отношений, основанных на территории и государстве, т. е. от дисциплинарных обществ Фуко. Общей тенденцией становится движение в сторону обществ контроля, социальных отношений, в основе которых лежат количества и детерриториализация. Современные государства вынуждены воздействовать на «мобильного обитателя, движимого в гладком пространстве, в противоположность неподвижному в расчерченном пространстве»[108].

Но в данном случае речь идет уже не о водных, а о цифровых и оцифрованных в целях контроля над ними потоках[109].

Но, с другой стороны, нельзя не заметить и противоположных тенденций: земля наступает на море, постоянно сужая его пространство свободы. Наиболее наглядный пример здесь – расширение зоны территориальных (то есть суверенно контролируемых государством) вод. Конвенция ООН по морскому праву (1982) расширила эту зону до 12 миль, тогда как до этого долгое время она составляла только 3 мили – дальность обстрела со стороны береговых батарей (разумеется, это расстояние полностью утратило актуальность в XX веке)[110]. К этому следует добавить еще 12 миль так называемой прилежащей зоны, где государство осуществляет контроль в сфере соблюдения таможенных, иммиграционных и других норм. Наконец, существует также двухсотмильная исключительная экономическая зона, где страны обладают суверенными экономическими правами. Зона открытого или свободного моря начинается, собственно, только за пределами экономической зоны. На зону территориальных вод распространяются вполне сухопутные визовые правила, для захода в них нужна обычная виза (некоторые страны устанавливают и более широкую зону), свобода захода в порты давно осталась в прошлом. Несомненным является наступление земли на море и в части правил и инфраструктуры морского судоходства. Маломерные суда в популярных для плаванья регионах мира давно представляют собой предметы проката – чартерного плавания (в России эта система фактически отсутствует). На подобное плаванье распространяются правила, сходные с автомобильным прокатом: обязательная страховка на лодку и права на управление у капитана. Правда, в отличие от автомобильных прав, тут нет никакого единообразия: по российским правам вы не сможете управлять судном больше нигде в мире, и наоборот. Подобно тому как современные города двинулись на пустынные берега морей, превратив их в многолюдные пляжи и курорты, система автомобильной шеринговой мобильности выдвинулась сегодня в море в виде массовой досуговой практики чартерных рейсов на катерах и яхтах. Современный морской путешественник связан с сушей и, шире, поверхностью Земли, включая ее подводную часть, намного прочнее, чем во все предшествующие эпохи. Сегодня, если воспользоваться выражением Хоркхаймера и Адорно, «рациональный обзор пространства» на море стал практически полным. Это происходит благодаря эхолотам и современным средствам навигации, основанным на приемниках GPS и системе спутников, которые избавили моряков в том числе от необходимости смотреть на звезды[111], тогда как радары на пограничных судах делают вполне ощутимыми границы государств в море. Существует и множество других границ и ограничений, простирающихся с суши в море, которые нанесены на морские карты и должны быть известным капитану, вроде системы разделения движения судов, подобной системе автомобильных полос, постоянно или временно закрытых для плаванья военных зон и так далее.

Означает ли это нашествие земли на море, что последнее полностью исчерпало свой эмансипаторный потенциал, что идея свободы морей осталась в философском, часто романтизированном прошлом? Нет, встречаются еще чудаки, которые именно в практике морского плавания продолжают находить если не практический (это невозможно), то во всяком случае теоретический способ избежать любых форм любого контроля и проявления земли, включая относимую к ней же саму философию. Таков, например, бретонец Жиль Греле, автор книги «Теория одиночного мореплавателя», мореход-одиночка, живущий постоянно на своей одиннадцатиметровой яхте. Несмотря на то что свою теорию он именует «антифилософией», это, очевидно, вполне философская попытка отыскать в море и морском плавании спасение от всех ограничений суши и навязанных ей правил. Совсем не разделяя его «меланхолии», которую, на мой взгляд, вернее было бы назвать мизантропией, равно как и тотально критического отношения ко всей сухопутной «реальности» и «миру»[112], нельзя не отметить сложность и даже виртуозность этой современной романтической попытки. Чтобы избежать современного всеобъемлющего контроля суши, Греле приходится изобретать пространный лексикон новых понятий («с(п)екулярность», «финистер» и т. д.) и прибегать к особым образом фрагментированному способу изложения своих мыслей, сопровождаемому, что нельзя не отметить, отличной подборкой высказываний различных авторов и киногероев о море и не только о нем.

Греле предпринимает, на мой взгляд, весьма экстравагантную и своеобразную попытку радикально реанимировать идею свободы моря. Но в каком-то смысле с ним так или иначе согласится каждый – более или менее поэтически или философски, – кто пережил и прочувствовал опыт хождения в море под парусом. Это не похоже на всё то, с чем мы имеем дело на земле. Дальше же мысль может свободно двинуться в любом направлении. Если, разумеется, ей не будет сильно препятствовать морская болезнь. Для подобных размышлений, впрочем, кому-то, как и Полю Валери, может быть вполне достаточно и созерцания моря с берега.

Виталий Куренной, заслуженный профессор, директор Института исследований культуры НИУ ВШЭ