Диора стоит ко мне спиной, но я все равно чувствую волны негодования, исходящие от нее. «Я его ненавижу!» — в сердцах восклицает она, и я отчего-то совсем не сомневаюсь, что речь сейчас идет обо мне.

Ну а как иначе? Конечно, ненавидит. Я ведь обидел ее. Причинил неимоверную боль. Она любила, верила, отдавалась без остатка… Ну а я просто пользовался ее любовью. В личных корыстных целях.

Хотите честно? Даже тогда, четыре года назад, будучи ослепленным злостью и жаждой мести, я прекрасно осознавал, что мои чувства к Диоре — не просто блажь заигравшегося мальчишки. Это было больше, чем симпатия. Глубже, чем сексуальное влечение. Острее, чем банальное желание обладать.

Я восхищался ею, нуждался в ней… Но при этом ненавидел. Люто. Почти беспросветно. Ведь Диора была так похожа на своего отца… Особенно глазами. Особенно, когда злилась. И это роковое сходство подпитывало меня темной разрушительной энергией, которая в итоге вытеснила во мне человеческие слабости.

То был какой-то странный, трудно описуемый сгусток эмоций. С одной стороны, обожание и страсть, граничащая с безумством. С другой — горькое осознание причастности ее семьи к мучительной смерти моей матери. Это все месяцами перемешивалось во мне. Кипело, бродило, разлагалось. А потом вылилось в сокрушительный взрыв, от последствий которого я до сих пор не могу оправиться.

Я любил мать.

И любил Диору.

Одну потерял по чужой вине, вторую — по собственной.

Раньше я часто задавался вопросом: почему я ее не пожалел? Почему не дал заднюю? А ответ в общем-то прост. Во-первых, я в упор не видел нашего совместного будущего. Ну, сами посудите, где она, и где я. Принцессы не выходят замуж за шутов. Разве что в сказках. Но в реальной жизни нет места волшебству и мистике. Она сурова, прозаична и часто с душком.

Ну а, во-вторых, в глубине души я всегда знал, что мое предательство не сломает Диору. Ранит? Возможно. Оставит в сердце шрамы? Скорее всего. Но не уничтожит. Не убьет. Не заставит сдаться.

К счастью или к сожалению, у двух моих любимых женщин нет совершенно ничего общего. Мать была слабой и неприспособленной к жизни, а Диора, напротив, сильная, яркая, несгибаемая. С четкими ориентирами и внутренним стержнем. Такие, как она закаляются, словно сталь, с годами становясь лишь крепче и лучше.

Но, несмотря на твердый характер, она все еще женщина.

Уязвленная женщина, которую я когда-то ранил.

Я обнаруживаю свое присутствие, и Диора оборачивается. Медленно, будто нехотя. Проходится по мне усталым взглядом и вздыхает. Ей претит моя близость. Это видно невооруженным глазом.

— Поговорим наедине? — прошу я.

Боковым зрением замечаю, как стоящая у окна Грановская растерянно переминается с ноги на ногу, а Алаев недоуменно почесывает затылок. Он не в курсе подробностей. Знает только, что мы с Диорой какое-то время встречались, а потом расстались не на самой позитивной ноте. Поэтому, очевидно, наша драма кажется ему слегка преувеличенной.

— Ладно, — обессиленно кивает Шахерезада.

А затем разворачивается на каблуках и, пройдя мимо меня, первая покидает кабинет. Бегло кошусь на Тима и ловлю его выразительный взгляд, в котором читается уйма немых вопросов. Коротко мотаю головой, дескать, не сейчас. А затем вылетаю в коридор вслед за Диорой.

— Пойдем ко мне в кабинет? — говорю ей в спину.

Ждать меня она явно не собирается. Быстро-быстро перебирает длинными стройными ногами в одном лишь ей известном направлении.

— Давай не наедине, — бросает через плечо.

Усмехаюсь. Почему не наедине-то? Боится, что я ее съем? Или домогаться начну?

Помнится, во вторую нашу встречу я залез к ней в тачку и вывалил из штанов член. Тогда это казалось забавным, но сейчас я так уже не делаю. Не потому, что несолидно, нет… А потому что драйв пропал. Больше не хочется эпатировать публику и ловить шок в глазах окружающих. Говорю же, я сдулся. Стал скучным, невеселым и мрачным.

— А куда тогда? — нагоняю ее и подстраиваюсь под темп шагов.

— В буфет. Я видела, у вас на первом этаже есть.

Странный выбор, но окей. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось.

Диора нажимает кнопку вызова лифта и поднимает взгляд к табло. С преувеличенным вниманием она рассматривает медленно сменяющиеся цифры, а я — ее. Скольжу глазами по плотно сжатым губам, изящной шее, разметавшимся по плечам волосам... Затем спускаюсь ниже, и внимание цепляется за здоровенный булыжник на ее тонком безымянном пальце. Помолвочное кольцо. А под ним надето еще одно — тонкое, без камней. Очевидно, обручальное.

Не знаю, почему, но мысль о том, что в ее сердце давно хозяйничает другой, щемящей болью отдается в груди. Интересно, она с ним счастлива? Кончает так же бурно, как со мной? Так же громко кричит его имя?

Блядь. Кто о чем, а я опять о своем, о наболевшем. Какая мне, черт подери, разница, что творится в их постели? Это ненормально, нездорово и неправильно. Я должен выкинуть мысли о Диоре из головы. Она в прошлом, сука, в прошлом!

А сейчас мы просто работаем над одним проектом.

Конечно, при условии, что она согласится.

Двери лифта распахиваются, и мы заходим внутрь. Диора не хотела оставаться со мной наедине, но, по иронии судьбы, в кабине, кроме нас, никогда нет. Стоим в метре друг от друга. Молчим. И только аромат ее цветочных духов безжалостно мутит мой и без того размягченный мозг…

Когда мы встречались, она тоже пользовалась этим парфюмом. Василек, мимоза, немного ванили… Этот запах осел в моей памяти как нечто манящее, чувственное, безумно возбуждающее… Должно быть, именно поэтому у меня непроизвольно выделяется слюна.

Сглатываю и отворачиваюсь в сторону. Охренеть. У меня даже привстал немного. И все отчего? Оттого что она просто стоит рядом? Пиздец. Я болен. Мне, походу, лечиться нужно…

— Приехали, — Диора зачем-то констатирует очевидный факт.

А затем торопливо ныряет в щель едва приоткрывшихся дверей.

Мне с ней кайфово, а ей со мной душно.

Вот такая вот тупая действительность, сотворенная собственными руками.

Заказываем два капучино и занимаем небольшой круглый стол у окна. Я откидываюсь на спинку стула, а Диора сидит неестественно прямо. Смотрит поверх моей головы. Старательно избегает зрительного контакта.

— Итак, — начинаю я, отхлебывая довольно паршивый на вкус напиток. — Насколько я понял, ты не хочешь со мной работать?

— Совершенно верно, — кивает она.

— Почему? Я не внушаю тебе доверия как специалист?

Рот Диоры выразительно кривится, а потом она неохотно опускает глаза ниже, и мы мгновенно переплетаемся взглядами.

— Ты не внушаешь мне доверия как человек, — осаждает холодно.

— Справедливо, — хмыкаю. — Но мои человеческие качества здесь ни при чем. На проект они никак не повлияют.

— О, господи, — раздраженно закатывает глаза. — Ты можешь хоть раз повести себя как мужчина?

— А именно? — улыбаюсь, делая вид, что меня не задел ее выпад.

— Мне неприятно тебя видеть, аж наизнанку выворачивает, — цедит зло. — Так почему бы тебе не проявить капельку благородства?

— Ты же знаешь, благородство — не мой конек, Шахерезада…

— Не называй меня так! — перебивает гневно. — Никогда!

— Ладно. Прости, — несколько раз киваю, осознавая неуместность такого юмора. — Я просто хотел пообещать, что отныне буду вести себя ровно. Никаких отсылок к прошлому. Жесткая субординация. Если пожелаешь, могу даже обращаться к тебе по имени отчеству и на «вы».

— Ранель, это все не то, — качает головой.

Диора впервые называет меня по имени. И от этого по спине врассыпную бегут мурашки… Я будто вновь окунаюсь в то время, когда был счастлив. Когда она безраздельно принадлежала мне…

— Диора, пожалуйста, — настаиваю я. — Я не прошу тебя ни о чем сверхъестественном. Просто не лишай меня работы. Я тебе еще пригожусь.

Она отворачивается к окну. Выдерживает паузу, а потом тихим потусторонним голосом произносит:

— Помнится, однажды я тоже тебя кое о чем просила. Но мою просьбу ты так и не выполнил.

Застываю, подобно восковой фигуре. Это упрек. Болезненный, хлесткий, заслуженный. Обычно я довольно красноречив, но сейчас мне нечем крыть.

Да, она действительно просила. А я остался глух.

— Слушай, я знаю, что все испоганил. Знаю, что разочаровал тебя, и еще раз прошу за это прощения, — отвечаю со вздохом. — Я ничего не добиваюсь и не хочу спекулировать былым. Мне просто надо делать работу, за которую я получаю бабки, — пару секунд молчу и, убедившись в том, что Диора ничего не хочет добавить, продолжаю. — Я проанализировал деятельность «Радианта», и пришел к выводу, что законопроект, который сейчас находится в рассмотрении, вполне может задушить твой бизнес.

— Ну еще бы. Его же лоббируют крупнейшие нефтегазовые и угольные компании.

— Надо не допустить его принятия.

— Каким образом? — усмехается с неверием.

— Дать общественный резонанс. Привлечь внимание к проблеме. Подсветить попытку нашего государства скомпрометировать «зеленый» энергопереход, — предлагаю я. — Радио, телевидение, Интернет — нужно говорить об этом везде, где только возможно. В России же гражданское общество, не так ли?

— Увы, только в теории, — Диора качает головой.

— Ну и что? Этим все равно надо пользоваться. У нас ведь тоже есть административный ресурс.

— Ты предлагаешь выйти в открытую конфронтация с крупнейшим олигархическими структурами, — со скепсисом выдает она. — Вряд ли у нас получится выстоять.

— Зато мы выиграем время, — пожимаю плечами. — Согласись, в текущей ситуации это уже немало.

Диора опускает взгляд и задумчиво обводит пальцем край блюдца. Видно, что в ней происходит нравственная борьба между личной неприязнью и желанием спасти дело, которое, судя по всему, для нее действительно важно.

— Ладно, оставайся, — наконец произносит она. — На «вы» ко мне можешь не обращаться, но субординацию соблюдай.

— Конечно, — киваю я.

По венам растекается ликование, но я стараюсь сохранять серьезность.

— И оформи свои идеи как-то наглядно. Я хочу видеть конкретику.

— Уже, — прокатываю по столу папку с детальным планом действий, которую все утро таскаю с собой.

— Хорошо. Я ознакомлюсь и дам обратную связь.

С этими словами Диора выходит из-за стола и, не попрощавшись, устремляется прочь. Несколько секунд гипнотизирую ее нетронутую чашку кофе, а затем не выдерживаю и направляю жадный взгляд ей в спину.

Сука. А задница у нее все такая же охуенная. Круглая, упругая, сочная…

В голове тотчас всплывает неуместная картинка давно минувших дней. Как я задирал на ней юбку, сдвигал в сторону кружевные трусы и с размаху вгонял член во влажное тепло. Как она стонала и обильно текла. Как умоляла не останавливаться…

Диора всегда трахалась с такой естественной отдачей, с такой впечатляющей безыскуственностью, что, несмотря на весь свой нигилизм, я реально верил ей. Верил в ее громкие крики и тихие всхлипы… В эмоции ее верил.

Она была настоящей. Одна на миллион среди толп дешевых подделок.

Оригинальная.

Особенная.

Уникальная.

Не женщина, а мечта.

А я так бездарно ее упустил.