Дни без нее пролетали стремительно. В качестве своего Наместника Эрика с вызывающей бесшабашностью оставила Айзека, тем самым развязав Зейну руки и оставив Обществу восхитительный повод для сплетен.

С свою очередь, Зейн с преувеличенной радостью этой свободой пользовался.

Встреч, переговоров, напряженных обсуждений и объяснений было много — на него хотели посмотреть как на диковинку или склониться в почти религиозном поклонении. Пара независимых охотников на нечисть запросила разрешения на визит в город, чтобы увидеть его своими глазами.

Загрустившая и притихшая после отъезда Смотрящей Селина пыталась искусственно бодриться, предлагая брать плату за билеты, и хотя шутка, по сути, на смешную даже не претендовала, озвучивать ее Зейн не запрещал.

Дэнни топил собственную тревогу в работе, помогая Джине в баре, а после, уже перед самым рассветом, прижимался к его боку так крепко, что его загнанная глубоко тоска почти оглушала.

Зейн убаюкивал его, а другой рукой прижимал к себе наконец перебравшуюся к ним от Мердоков к ним Селину.

Они оба нуждались в его внимании и защите, больше молчали, чем говорили и спать приходили исключительно к нему, но, по большому счету, старались держаться бодро. Так, словно ничего не произошло. О предварительном сговоре об этом он мог только догадываться, не решаясь нарушить хрупкий баланс и спросить напрямую.

Лив затронула тему чересчур похожего на бегство исчезновения Эрика только один раз — коротким сообщением, пришедшим от нее около часа ночи: «Какого черта это значит?».

Подумав, Зейн ответил идиотским смайликом, хотя обычно ими не пользовался.

Он понятия не имел о том, что и как мог бы ей объяснить.

На исходе шестой ночи стало очевидно, что Эрика не вернется, и стоя на самом краю крыши Всемирного торгового Центра, — практически на том же месте, где в прошлый раз стояла Лив, — он думал о том, что, возможно, повторил собственную ошибку, не написав и не позвонив ей ни разу.

Даже зная заранее, что она не ответит, стоило набрать номер, который успел выучить наизусть. Хотя бы для того, чтобы убедиться, подтвердить самому себе собственную же выламывающую ребра правоту.

Эрика не вернется.

Урезонивая себя и стараясь дать ей время, Зейн отпустил, не вторгаясь ни в ее будни, ни в ее сознание. Позволил гулять на свободе, лишь изредка, — не чаще раза в сутки, — по касательной удостоверяясь в том, что она в порядке и активна.

Вероятно, стоило напомнить о себе.

Быть может, не нужно было запрещать младшим беспокоить свою Мистрис.

Эрика не хотела их, и у нее не было причин возвращаться.

Чем больше он думал над этим, тем сильнее убеждался в истинности этого утверждения.

У нее не было причин.

Она не желала принимать Титул, не стремилась взваливать на себя массу хлопот и проблем, сопряженных с этим.

Как в прошлом, так и в настоящем, она слишком любила свою свободу.

Любила настолько, что однажды согласилась уехать из своей деревни и от своего идеального мужа с ним…

Вероятно, именно в этом они изначально сошлись с Дэнни. Именно это в ней так очаровало Селину и заставило ее довериться — Эрика была воплощением всего, о чем та грезила с детства и что мечтала через кровь реализовать.

Нью-Йорк связывал ее, слишком сильно подрезал крылья. Так или иначе толкал в объятия ее Мастера, и эту причину Зейн полагал основной.

По большому счету, условия заключенной ими несколько месяцев назад сделки были выполнены: Эрика помогла ему в расследовании, подстраховала дорогих ему людей и стала Смотрящей.

Получив все, на что претендовала, и даже немногим больше, она могла уйти победительницей, не считаясь с издержками.

Было ли это больно?

Задавая себе этот вопрос раз за разом, Зейн приходил к выводу, что не в меньшей мере, чем справедливо.

Горечь утраты, бессмысленное, абсурдное, выматывающее ожидание, тоска, для которой не существовало предела, — всё это, пройденное однажды, начиналось заново. С той лишь разницей, что теперь он был уверен в том, что его Творение в порядке.

Не голодает, не погибла, не упокоилась, не справившись в одиночку с собой и миром.

Всё это требовалось держать при себе. Спрятать как можно дальше, потому что на этом втором круге он и правда был не один.

В придачу к двум растерянным и ошарашенным внезапно наступившими переменами «птенцам» теперь прилагались если не все Туманные Земли, то немалая их доля. Огромный и разрозненный видовой клан, требующий реформ не меньше, чем Клан волчий.

Ганс позвонил Дэнни не далее как сегодня вечером. Ровным, ничего не выражающим голосом сообщил, что отец мертв. Не принявший свержения Вальтер-старший перегрыз себе вены, оставив собственной же кровью кривую записку с просьбой винить в этом ублюдка, которого считал сыном.

— Мать-вампирская подстилка и папаша-садист. Охеренный из меня получится Вожак, да?

— Хочешь я приеду?

— Нет. У тебя хватает своих забот. Я просто жалуюсь.

Наплевав на очередные сомнительные представления о морали, Зейн подслушивал их разговор из противоположного конца квартиры, хотя и прекрасно понимал, что Дэнни об этом знает.

Он пришел потом, остановился на пороге ванной, глядя чуть вопросительно, немного вызывающе, ожидая не то выволочки, не то бессмысленных утешений.

Зейн подошел и молча обнял, долго гладил его по голове.

Он слишком долго считал Карла почти-отцом, чтобы это прошло бесследно.

Их общий с Гансом, разделенный на двоих суховато-горький привкус вины обещал жечь еще долго, и Зейн мысленно пообещал себе взять его в Амстердам, когда настанет время туда ехать. По его подсчетам, этого времени должно пройти достаточно, чтобы первая скорбь улеглась, и они с молодым Вожаком смогли спокойно смотреть друг на друга, не рискуя сорваться на безобразные и такие человеческие, — братские, — слезы. Определенно он не собирался говорить им обоим, что оплакивать и сожалеть тут не о чем.

Ветер бросал в лицо крошечные, похожие на осколки льдинки, трепал отросшие почти до плеч волосы, и Зейн перехватил их предусмотрительно брошенной Селиной в карман его пальто резинкой.

Отпускать их только потому, что привык и Эрика под влиянием момента этого захотела, было чересчур сентиментальной, почти непозволительной глупостью.

Нужно было заниматься наполовину осиротевшими «птенцами».

Нужно было заниматься вампирским кланом и его восстановлением.

В конце концов, выбрать вечер для того чтобы на всех и вся плюнуть и поехать к Мердокам. Привезённую из квартиры Сайфера деревянную раму Джон разбил и сжёг на заднем дворе в ту же ночь, а вместе они это так и не отпраздновали.

Необходимо было заставить себя хотеть.

Он смотрел вдаль, поверх переливающегося и нарядного города, и старался не думать о том, что тот тоже ощущался будто осиротевшим.

Смотрящий чувствовал свой город, город питал и знал своего Хозяина.

Разрывать такую связь было больно, он сам не так давно это проходил. В полном смысле этих слов больно физически, как отрывать часть себя.

Далеко не так мучительно, как терять собственное Творение, на которой, хотел он того или нет, свет сошелся клином.

— Значит, они все же признали тебя своим Князем? — Эрика неслышно подошла сзади, посмотрела в ту же сторону, но не на него.

Зейн повернул голову, не до конца доверяя слуху и зрению.

— Я тебя не слышал.

— Я старалась, чтобы этого не произошло, — она пожала плечами и, наконец, взглянул на него. — Так что? Можно начинать обращаться Ваше Превосходительство? Или как в твоем новом статусе положено?

— Да черт его знает, вампиры никогда не объединялись в один клан, — он пожал плечами, продолжая смотреть, и лишь поняв, что неприлично пожирает ее глазами, снова взглянул на небо. — Но да, меня признали. Я теперь охрененно важная шишка. Практически абсолютная власть.

— Тогда не ругайся, — Эрика хмыкнула тихо и весело, возвращая ему его же самый главный упрек.

Зейн развернулся, договорившись, наконец, с самим собой о том, что ему ничего не мерещится. Отступил от края на шаг.

Она в самом деле приехала, — насовсем или только попрощаться, уже казалось неважным. Даже если она всего лишь вернулась за Дэнни и Селиной, они хотя бы смогут не расстаться плохо.

Эрика же его взгляда как будто не чувствовала и не замечала, хотя быть этого теперь не могло в принципе. Она посмотрела вниз, слишком нервно спрятала руки поглубже в карманы, словно ей было отчаянно неуютно.

— Знаешь, я тоже подумала о том, что единоличная власть — это чертовски скучно. Город большой. В отличие от своего предшественника на посту Смотрящего, паранойей и непомерным тщеславием я не страдаю. Могу себе позволить назначить Наместников по районам. Заодно отыграюсь на Айзеке за все нервы, которые он мне вымотал. Освобожу себе уйму времени, покажу мелким мир с нового ракурса. Что думаешь?

— Это практически революция, — Зейн невольно хмыкнул, оценив пассаж про тщеславие.

С этой стороной своей натуры он предпочитал не знакомить ее достаточно долго.

Возможно, что зря.

— А по-моему, инновационный подход. Раз уж столь многое меняется, — Эрика легко пожала плечами в ответ и, наконец, развернулась, посмотрел Зейну в лицо внимательно, почти вопросительно. — Да ты что, охренел? Я же сказала, что мне нужно съездить домой. Или после семи десятков лет у меня не может быть там дел?

Немного саркастичная улыбка сползла с ее лица, и на мгновение на нем проступила смесь растерянности и злости.

— Ты ни разу не позвонила даже им.

— Я предупреждала, что мне будет не до этого. В Вене мой дом, там бизнес. Все работает автономно, но уезжать время от времени не то же самое, что переехать на неопределенный срок. Только не говори, блять, что успел им наговорить чего-то⁈

Злости все же оказалось больше, и Зейну пришлось сделать над собой усилие, чтобы подавить собственную улыбку. Этого хватило бы, чтобы взбесить Смотрящую окончательно, а ссориться с ней сейчас не хотелось совершенно.

— Я им ничего не говорил, но они подумали о том же.

— Кретины малолетние, — Эрика отвернулась ненадолго, справляясь с чувствами.

Воспользовавшись моментом, Зейн сделал шаг к ней, но не коснулся, боясь нарушить момент.

— Не ругайся. Рика.

Она повернулась, будто на условный сигнал. Окинула задумчивым взглядом, но исправлять не стала.

«Ты решила, что останешься? Это точно?» — глупее при всём желании не придумаешь.

— Ты сказала, что ненавидишь меня и никогда не простишь.

— В этой части ничего не изменилось.

— И тебе вряд ли понравится, если я начнут таскать твоих «птенцов» по свету.

— Не смей их портить.

Их разделяло не больше трёх шагов, а за спиной у Эрики была пропасть.

Как считаешь, если мы отсюда упадём?..

Зейн не спеша шагнул к ней.

Осталось всего два.

— Ты не сказала, что перестала меня любить.

— По-моему, это очевидно.

— Не для меня.

Зейн сделал ещё один шаг, приближаясь, но не давя. Оставляя ей возможность отступить, если сочтёт нужным.

Один.

Эрика не двинулась с места, но тряхнула головой, убрала за ухо волосы, когда ветер бросил их в лицо.

Она был настолько красива, что Зейн даже не ждал ответа, просто любовался.

Это была уже даже не кровь. Вернее, не только она.

Нечто более человеческое, банальное, неожиданное. Настолько смешное, что не верилось самому.

Он не закрывался, и Эрика могла считывать с него и несвойственное ему сомнение, и осторожную надежду, и совершенно мальчишескую искрящуюся радость.

Настороженность и попытка предугадать дальнейший ход беседы сменились любопытством, а после азартом. Пониманием.

— Чего ты хочешь?

— Тебя. Как равную.

— Что если у нас не получится?

«Ты моя главная опора, после меня самой. Моя главная слабость. Если я останусь без тебя ещё раз…».

Она никогда не сказала бы этого вслух, а Зейн бы не осмелился просить об этом.

Точно так же, как Эрика не требовала запредельной, мучительной сейчас откровенности от него самого.

— Я буду стараться. И ты тоже.

— Потому что у нас общие «птенцы»?

— Потому что ты мне нужна. Не меньше, чем я тебе. Сможешь сказать, что это не так?

Эрика всё-таки рассмеялась, покачала головой.

— Просто не дай мне снова в тебе разочароваться. И не вздумай опять мне врать. И не считай, что купил меня этим.

Она кивнула на его заметно отросшие и собранные в хвост волосы, и Зейн рассмеялся в ответ, — на грани слышимости, не отводя от нее взгляда.

— Тебе понравится.

Эрика хмыкнула, выражая тем самым всё своё недоверие разом, а потом сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до нескольких дюймов.

Она потянулась и вытащил резинку, пропустила тёмные пряди между пальцами, откровенно наслаждаясь самой этой возможностью.

Зейн позволил гладить себя так, как ей хотелось.

Осторожно положив ладони Эрике на бёдра, он привлек ее ближе, и она обняла в ответ, прислонилась лбом к его лбу, и только потом попросила:

— Пойдём домой.