Комната оказалась небольшой.

Темная, похожая на склеп, освещенная лишь двумя тонкими черными свечами.

Дубовый письменный стол, кресло перед ним, широкая тахта, способная сойти за кровать, парочка аляповатых, затянутых паутиной канделябров.

Оценив интерьер как безвкусный, он в полной тишине прошел к столу, чтобы просмотреть оставленные на нем бумаги.

Два блокнота, шариковая ручка, несколько листов с портретами.

Вилла.

Лив.

Определить, которая из них была изображена на третьем, он сам затруднялся.

Аккуратно сложив, Зейн спрятал их во внутренний карман пальто, не желая оставлять здесь.

— Мастер не учила тебя, что плохо брать чужое?

В тишине и бесчувствии, наступивших на Изнанке, голос за спиной тоже звучал приглушенно, но Зейн его узнал.

Это было узнавание, пришедшее через кровь, более глубокое, чем интуиция или логика, говорящая о том, что это мог быть только Сайфер.

— Она не зацикливается на сомнительной морали.

Он повернулся, не торопясь и разглядывая внимательно.

Сайфер оказался ровно таким, каким его запечатлела камера в «Александрии». Высоким, старомодно одетым, с седыми висками и волевой челюстью.

Обычный даже для человека. Привлекающий внимание разве что своей нелепостью застрявшего в прошлом существа.

Зейн чуть склонил голову на бок, не стесняясь своей попытки коснуться его сознания, определить точный возраст.

Его пропустили неожиданно легко.

И правда, всего четверть века.

Этого хватило, чтобы натворить много бед.

Лив — не первая, не последняя…

Сайфер тоже изучал его внимательно, настороженно, со смесью удивления и брезгливости.

Зейн открылся до определённого предела, позволяя узнать, кто он.

Любопытство покалывало шею и кончики пальцев — слишком давно он не видел вампиров старше себя. Последнего встретил, когда впервые привёз Эрику в Париж. Тот, кто назвал себя Эдмондом, упокоился в тот же год. Больше двух столетий прошло…

Зейн поймал себя на мимолетной мысли о том, как легко теперь ложится это имя — Эрика.

Сайфер не воспринимался никак. Он был таким же древним, но не пробуждал подлинного интереса, словно ему нечего было…

Ему и правда нечего было предложить, кроме крови и ярости. Тёмной, густой, плохо контролируемой.

Зейн чувствовал её кожей, она будто разливалась в его собственных венах, пытаясь отравить настойчиво, но безуспешно.

— Надо же, — Сайфер шагнул к нему, но остался неподалёку от входа. — Ты. Ты же сдох.

В этом было столько искренней неподдельной наивности, что Зейн невольно рассмеялся.

И сам отстранённо удивился тому, как странно звучит здесь смех — как инородный по эту сторону пространства звук, неестественный и оскверняющий мёртвую тишину.

— Да, пару раз случалось. Но вряд ли ты имеешь в виду это, — он опустил руки в карманы, окинул комнату выразительным взглядом. — Надо полагать, здесь сложно с доступом к информации. Сколько ты здесь провел?

Сайфер хмыкнул, сделал широкий приглашающий жест рукой.

— Оставайся. Узнай. Сколько, по-твоему, времени прошло с тех пор, как ты вошел сюда? — он поднял голову, копируя жест Зейна, осматривавшего пространство. — Кто знает, может твоих людей уже нет, а семья тебя забыла?

— Считай, что я напуган, — тот пожал плечами, не акцентируя внимание на том, что ощущает ход времени на Изнанке не хуже.

И всё же мысль о том, что в теории все это возможно, кольнула неприятно.

По эту сторону всё измерялось по-другому. Упустив это из виду, можно было пропасть на год, два или несколько десятилетий, проведя здесь всего несколько минут. Вполне достаточно, чтобы человеческая жизнь закончилась, а Вечность для вампиров пошла по иному вектору.

— Я уяснил, что ты из отчаянных, — Сайфер хмыкнул, стоя напротив и глядя прямо на него.

Он тоже реагировал на их родство, смотрел уже не с брезгливостью, а с неожиданно живым для него интересом, невольно отыскивая и не обнаруживая сходства с собой.

— Что тебе нужно? — обмениваться своеобразными любезностями они могли ещё долго, но Зейну нужно было торопиться.

— Ты ведь сам знаешь, — Сайфер снова склонил голову на бок, пытаясь коснуться его сознания, но на этот раз безуспешно. — Ты вообще много знаешь. Нашёл вход сюда.

— Это было несложно, — оскорблять его было плохой идеей, но слишком хотелось. — Ты чересчур активен для недавно пробудившегося. Значит, время от времени ты откуда-то выползал. Хоть прятаться здесь, как в норе, должно быть, чертовски скучно.

Сайфер вернул ему усмешку, оказавшуюся отчаянно неприятной, и повторил:

— Оставайся. Проверь.

— Благодарю, но вынужден отказаться, — Зейн почти скопировал его гримасу, на пробу давя этим сходством на и без того не слишком крепкую психику. — Зачем она тебе? Если бы ты хотел, забрал бы её сразу.

Смех Сайфер оказался еще более неприятным, чем его улыбка, — надсадным, низким, неестественным, похожим на предсмертный хрип.

— Только не её! Интересно, почему ты не чувствуешь? У неё плохая кровь. Горькая, ядовитая. Она разъедает, как кислота. Разве с тобой так не было?

Он спрашивал всерьез. Так, будто не убивал людей и нелюдей лишь ради того, чтобы достать Смотрящего, не взрывал квартиру Эрики, не издевался над Селиной. Так, словно они были если не семьей, то приятелями, либо могли ими стать.

Зейн хмыкнул, мысленно отметив собственную правоту в той части, когда предположил слабый интеллект и нервную систему.

Из таких как Сайфер, — не слишком умных, но озлобленных, — получались плохие вампиры. Они не жили долго, хотя и успевали пролить много бессмысленной и, по большому счету, не нужной им самим крови.

Он же продержался поразительно долго. Прятался на Изнанке или по грязным норам, убивал, обращал без всякого смысла.

— Мне интересно. На кой черт тебе такая Вечность?

Вопрос о крови он демонстративно оставил без ответа, не собираясь обсуждать настолько интимное и важное.

Кровь Лив была потрясающей. Особенно густой и терпкой, заполняющей пустоты и восстанавливающей силы. Такой же, какой для Эрики была его собственная.

Никакой отравы, ничего похожего на мучительные последствия.

Сайфер поднял бровь, ожидая продолжения, а после покачал головой:

— О том же я могу спросить тебя. Каково это — утратить способность мыслить здраво? Бояться ненароком растерзать собственное Творение? Ради этого она тебя спасла? Чтобы жить как крыса, прячась по углам, не понимая, кто ты и где находишься, боясь выползти на свет, чтобы не превратиться в чью-то добычу?..

Он бормотал откровенную бессмыслицу, путая собственные воспоминания и чувства с тем, что успел считать с Зейна.

Тот лишь смотрел внимательно, не пытаясь привести в сознание или отыскать в происходящем какой-то скрытый намек.

Если Сайфер еще не сошел с ума окончательно, то был к этому близок.

Самый большой страх живущих долго вампиров, самое верное основание для того, чтобы упокоиться.

Сойти с ума от Вечности, от крови, от скуки или слишком стремительных перемен.

— Зачем она тебе? Особенно если от ее крови тебе было так плохо?

Момент был хорош, чтобы вытянуть правду, либо спровоцировать, но об этом он подумал слишком поздно, когда Сайфер уже поднял на него бездонные, горящие красным глазам.

Такие же были у Виллы, когда она начинала терять над собой контроль от ярости или от страсти, либо погружалась во что-то неведомое ему чересчур глубоко.

— Ты знаешь, на что она способна. Я ошибся, оставив ее тогда, но сейчас у нас есть второй шанс… Мы многое могли бы сделать вместе… — оттенок его глаз менялся, они становились то темнее, то ярче.

Зейн почти поверил, что он потерял и нить разговора, но Сайфер моргнул, гася это внутреннее пламя, и продолжил неожиданно спокойно и с полным пониманием того, о чем говорит:

— Хотя. Чем дальше, тем интереснее мне становится Эрика. Ты ведь замечал, как сильно она на нее похожа? Ее прямое продолжение через тебя… Два с половиной века — совсем щенок…

Наконец приняв для себя решение, Зейн сделал шаг по направлению к подернутому мутной белесой пеленой выходу.

Он не выпускал Сайфера из поля зрения, но и напрямую старался не смотреть, давя в себе недоумение пополам с отвращением.

Отправляясь сюда в одиночку и никого не предупредив, он ожидал увидеть нечто ужасающее. Жуткое настолько, насколько только может быть такое же древнее существо, как он сам.

Сайфер же, хотя в нем и чувствовалась и сила, и возраст, был жалок.

Он все еще представлял опасность и мог ранить всерьез, обманываться на этот счет не стоило, но с каждым новым его движением или словом крепла уверенность в том, что справиться с ним будет реально.

— Сила предполагает достоинство. В тебе это есть.

— Ты уверена?

— Почему тогда я вышла за тебя замуж? Попробуй еще раз.

Этому она научилась не от него, и даже его попорченной едва ли не откровенным слабоумием крови не удалось это из нее вытравить.

— А ну стой! Мы так не договаривались! — Сайфер перестал бормотать, глядя по сторонам, развернулся, уставившись на него прямо. — Тебе еще рано уходить.

Его глаза вспыхнули снова, и послушно остановившийся Зейн вдруг подумал, что все могло быть наоборот. Это ее кровь, отнятая силой вместе с жизнью, свела его с ума.

— Хочешь, чтобы я прочитал тебе лекцию о том, что нехорошо хватать на улицах первых попавшихся людей, потому что это может выйти тебе боком?

Собственная брезгливость прорвалась в голосе, заставила стоящего напротив вампира зашипеть, обнажая клыки. На первый взгляд, они были почти такими же, как у самого Зейна, но, приглядевшись, он увидел разницу.

Зубы Сайфера росли в два ряда, были желтыми, кривыми, кое-где обломанными.

— Посмотри, что эта тварь сделала со мной! Изуродовала… Просто баба с пузом не могла сотворить такое. Она должна была встать лишь для того, чтобы на нее списали умерщвленный скот, а она надругалась надо мной, всего лишила!..

Его речь становилась все более невнятной, и Зейн перестал прислушиваться.

Изнанка меняла и его, вытягивала наружу самое злое, самое темное, выжигала память и ощущение человечности. Он почти потерял счет времени, чувствуя как та самая жажда крови, которой в свое время так боялась в нем и в себе Вилла, начинала возрастать, затапливая абстрактную, но такую важную душу.

И все же вместо чудовищного оскала он ответил Сайферу любезной улыбкой. Той самой, которой пользовался когда-то.

— Ты высоко замахнулся, привыкнув жрать скот.

Сайфер все же бросился вперед, целясь своими поломанными зубами и когтями в лицо и горло, и Зейн ушел из-под удара неожиданно для себя легко. Он оказался быстрее превосходящего его по возрасту вампира, и это противоречило всем законам природы, не могло состояться, если бы…

Он рискнул приоткрыть свое сознание снова, собирая с расфокусированного противника информацию.

Голод. Бесконечная, иссушающая, сводящая с ума жажда, стиснутое словно тисками горло…

Сайфер не просто прятался здесь, он голодал. Две с лишним тысячи лет непроходящей, неудовлетворенной и неудовлетворимой потребности.

Разорвав связь с ним, Вилла лишила его не только возможностей, но и способности питаться, в самом деле отравила собой, намеренно или случайно.

Не к месту вспомнилось, как отчаянно и страстно она в процессе написания Кодекса настаивала на смертной и мучительной казни за попытку обратить нелюдя в вампира.

Он замешкался, и когти Сайфера вспороли плечо, разорвав одежду, пробили до крови.

Зейн не понял, что прозвучало более дико — его собственный озлобленный рык или отчаянный полубезумный вой, который издал Сайфер.

Почувствовал запах крови, он прыгнул вперед снова, окончательно теряя контроль, сдаваясь этой неуемной жажде.

— Ты останешься здесь, и это закончится… Ты все еще считаешь ее своей, и она должна страда…

Он захлебнулся собственным хрипом, когда когти Зейна вошли ему в челюсть под подбородком.

Изнанка меняла. Отнимая человечность, она придавала злости и сил, или все, что собирался сделать, удобно было просто списать на нее.

Правое плечо все еще кровоточило, и уперевшись в пол, Зейн поднял извивающееся тело левой рукой, услышал, как собственные когти скребут по кости.

Бледно-розовая жидкая кровь, воняющая гнилью, полилась по его руке, попала под одежду.

— Не стоило обманываться насчет того, что ты немного старше.

Сайфер еще пытался щелкать зубами, извиваться и бестолково размахивать руками, но не мог уже ничего.

Зейн выдернул когти, брезгливо отряхнул руку, с равнодушным отвращением наблюдая за тем, как он корчится на полу.

— Ты мог бы мирно упокоиться. Мог бы жрать крыс и дальше ползать в канавах. Что же тебе не сиделось, а, Древний? Хотелось мести или славы?

Он склонился ниже, чтобы начать с рук — отделять конечности стоило так, чтобы это было максимально мучительно и наглядно.

Сайфер захрипел, подаваясь вперед, и обеими руками схватился за разорванное горло.

Его глаза горели алым, но цвет этот тускнел по мере того, как кровь толчками выплескивалась из его рта, уродуя еще больше.

Зейн остановился. Он отдаленно помнил, как подобное происходило с ним самим, когда он остался без клыков и возможности спастись, сбросив свою химеру.

Если Эрике пришлось смотреть на это…

Сайфер продолжал хрипеть и булькать, захлебываясь собственной кровью, выливавшейся одновременно из раны и изо рта, стекавшей из носа, ушей и глаз.

— Выходи оттуда.

Он повернулся на секунду раньше, чем услышал голос.

Лив стояла в проходе, оперевшись обеими руками о деревянную раму, но не переступала порог.

Лишь коснувшись Изнанки, она изменилась тоже, неуловимо и разительно, сделалась больше похожей на Виллу, — старую, мудрую, отчаянно веселую, вечно прекрасную, потустороннюю и смертоносную, — чем на миссис Мердок.

Зейн отвернулся, чтобы не видеть ее такой и не поддаваться на иллюзии изменчивого пространства, если дело было в них.

Сайфер стоял на четвереньках в луже собственной омерзительной крови, и его тело иссыхало. Глаза начали вылезать из орбит, кожа сморщилась, как у глубокого старика.

— Марк!

Все прекратилось.

Словно очнувшись, он развернулся ко входу снова, удивленно, почти растерянно моргнул.

Лив по-прежнему стояла на пороге — сосредоточенная, бледная, но абсолютно точно живая. Разве что из-за окутывающего проход сизого тумана казалось, что вокруг нее сверкают молнии.

— Выходи.

Она повторила спокойно, уверенно, не терпящим возражений тоном, и он подчинился.

В квартире пахло гнилью и холодом, но это было настолько реально, что голова закружилась, и он наверняка упал бы, если бы не Мердок, со свойственной ему безрассудной отвагой успевший подхватить.

Держась за его плечо и наводя резкость, Зейн собрался сказать ему, что хватать окровавленного и злого вампира, мгновением раньше выползшего с Изнанки, — не самая удачная для человека идея.

Он уже совсем собрался начать, чтобы разрядить обстановку и дать понять, что все еще пребывает в своем уме, но осекся, не успел разомкнуть губ.

На Джонатане были джинсы и темная куртка, на широком ремне висели двое ножен и кобура. Он был без очков, и на лице отчетливо проступила вчерашняя щетина.

Вчерашняя…

Не тратя время на то, чтобы прийти в себя окончательно, он замер, прислушиваясь к себе и к ночи.

Комнату, в которой стояло зеркало, окутывала тьма, но на Нью-Йорк едва успели опуститься сумерки.

Сутки.

Он пробыл на Изнанке…

Лив все еще стояла перед зеркалом, по глади которого бежал туман. Она больше не держалась за раму, просто смотрела, и, сделав один неуверенный шаг, Зейн приблизился к ней.

— Это за костер, — она пояснила тихо, ответила так, словно услышала еще не сформулированный им вопрос, и, наконец, повернулась.

Мердок за спиной сделал неясное полудвижение, и Зейн остановил его взмахом руки, отступая.

Отвернув лицо, Лив ударила по зеркальной поверхности локтяем, потом еще раз и еще. Осколки посыпались на пол, большие и маленькие, превращающиеся налету в пыль.

Они все услышали хриплый, наполненный болью и пониманием вой, тающий вместе со стеклом, — последний привет от искалеченного и нежизнеспособного, но так и неупокоенного существа, запертого на Изнанке без возможности когда-либо оттуда выбраться.

Гнить заживо, путая воображение и реальность, метаться в поисках несуществующего выхода и рвать самого себя в бесплодных попытках вырвать это мучительное чудовищное нечто из своего ума и плоти — все то, на что сам Зейн соглашался добровольно ради возможности вернуть ее.

Все, чего с ним в полной мере все-таки не случилось лишь потому, что, уходя в огне, она вложила в него многое из того, чем обладала сама.

Лив тряхнула волосами, отбрасывая их с лица, подошла и обняла его, положила руки на спину.

— Придешь в себя, и я тебя ударю. На пару дней меня занять…

От нее исходила сила. Настолько большая, свирепая и непонятная, что Зейн засмотрелся, запоминая, — вспоминая, — это ощущение.

Джон все-таки подошел, придирчиво осмотрел потемневшую раму.

— Надо забрать это к нам на всякий случай.

— Ты меня заложил? — Зейн улыбнулся, разглядывая его.

Слабо, пьяно. Так, словно что-то только что вернулось на круги своя.

— Немного, — Мердок повернулся, пожал плечами. — Селина почувствовала, когда ты сбросил химеру.

— Новости распространяются быстро. Все уже знают. И Рика уже начала орать на любопытствующих, — Лив смотрела на него снизу вверх, не отстраняясь, почти прожигала взглядом. — Так что давай. Ты слаб, а силы тебе сегодня понадобятся.

Она снова качнула головой, на этот раз так, чтобы обнажить шею, и Зейн замер, не будучи в состоянии отвести взгляд.

Кровь Мастера, предложенная добровольно, доверчиво подставленное горло…

Следовало отказаться. Напомнить, что она живет уже другую жизнь, в которой он не приходится ей…

Не глядя на них, Мердок прошелся по стекольной пыли, поднял кусок бархата, которым не так давно было прикрыто зеркало, и набросил на раму.

От него веяло диким, необузданным и не припудренным никакими нормами возбуждением. Переходящим в настойчивую потребность желанием увидеть то, к чему никто и никогда не был допущен.

В любой другой ситуации это стоило бы того, чтобы рассмеяться, в полушутку назвать его извращенцем или больным, хотя и смертным ублюдком. Услышать в ответ, что быть мертвым больным ублюдком, конечно же, гармоничнее.

Вместо всего этого Зейн удержал долгий взгляд Лив, прежде чем показать клыки.