Время свернулось в тугую пружину, застыло и больше уже не пошло.

Едва они очутились в прихожей, Зейн вжал ее в дверь, — наконец с ощущением собственного на то полного права, — и, сдаваясь, Эрика сама сбросила пальто.

Разговоры могли всё испортить, да и не о чем было разговаривать, когда единственной целью осталось поскорее избавиться ото всего остального.

Зейн продуманно и очень точно целовал так, чтобы сознание уплывало и самой большой потребностью становилось запрокинуть голову, подставляя губы, горло, ключицы, на которых он задержался убийственно долго. То ли растягивал удовольствие специально, то ли не мог оторваться…

Эрика с обречённым изумлением пришла к выводу, что скорее — второе.

Ощущения уже знакомого матраса под спиной и тяжести чужого тела на себе будто запустили в голове цепную реакцию, и думать, осторожничать, подмечать тонкости стало бессмысленно.

Не заметив, как выпустила когти, она расцараонаа Зейну плечо, хватаясь за него так отчаянно, будто он мог куда-то деться, и едва не заскулила, когда выступила кровь.

По всей видимости, тот боялся не меньше, или что-то окончательно сместилось в его голове от этого придушенного, почти жалобного звука. Одновременно пытаясь не отстраниться ни на дюйм, он сдвинулся ниже, лаская губами и вылизывая, — здоровался по-настоящему после долгой разлуки.

Там, где он касался, кожа начинала плавиться, становилась болезненно чувствительной, и Эрика прогнулась, так чудовищно привычно разводя колени с новым, — очередным уже, — тихим стоном. Всего нескольких умелых и самоуверенных прикосновений хватило, чтобы не осталось ни разума, ни гордости, только отчаянная, мучительная, как непрекращающаяся жажда в первые годы, спешка.

Все потом. Они все успеют потом…

Сейчас же желание почувствовать его в себе ощущалось как потребность, от которой выкручивало кости и тянуло жилы. Такая же естественная, как кровь или свобода лететь с крыши на крышу по ночам.

Зейн ощущался под руками так привычно, так правильно, и в то же время — абсолютно по-новому. Даже после их первого раза, ставшего насилием, на которое она согласилась добровольно, Эрика не боялась его любым, ни при каких обстоятельствах. И сейчас этой боли хотелось как никогда прежде, — чтобы прочувствовать на полную катушку, как единственно возможную и верную реальность. На всех уровнях убедиться, что теперь все нормально, так, как всегда должно было быть.

Она потянулась, уже не давя в горле полуотчаянный-полузлобный рык, обхватила за плечи, притягивая к себе, то ли кусая, то ли целуя.

Зейн успел прикрыть ладонью ее затылок, предостерегая от удара о спинку кровати. Посмотрел пьяно, встревоженно и голодно. Глаза у него были совершенно черными, нечеловеческими, а Эрике было плевать, что сама она наверняка выглядит сейчас не лучше.

— Давай.

Это было жалко.

Так хорошо было попросить об этом прямо, почти потребовать.

Он понял, конечно же, — он всегда поразительно хорошо понимал все то, что невозможно, немыслимо было выразить словами. Склонился ниже, целуя за ухом, выбивая новый, похожий на предсмертное шипение стон.

— Сейчас… Сейчас все будет…

Эрика запрокинула голову, выпуская клыки, и оказалось очень удобно обвести их языком, — не царапаясь до крови, но заставляя замереть и терпеть.

Она извивалась под ним, почти умоляя, настроенная на него всем своим существом, и не нужно было слышать ее мысли, чтобы понять, как сильно она скучала.

Так же, как он скучал по ней.

В секунду какого-то отчаянного просветления Зейн приподнялся на руках, любуясь ею, позволяя себе насладиться этим безоговорочным и безграничным доверием. Убедиться окончательно, что его всё ещё хотят. До трясущихся рук, до сорванного голоса.

Эрика всегда тянулась к нему, позволяя делать с собой что угодно, но сейчас обхватила за шею, увлекая на себя, словно не в силах была оторваться.

— Давай. Можно всё как ты любишь…

В голове зашумело от вскипевшей крови, от понимания.

Фредерика всегда принадлежала только ему. Это не оговаривалось специально, не становилось предметом обсуждения или спора. Взять своё Творение мог только он, будучи безоговорочно уверенным, что кроме него никто и не нужен.

Затянутые золотистой дымкой глаза Эрики сделались отчаянно беспомощными. Это была та правда, которую незачем было знать, слишком много за ней было.

Зейн заставил себя остановиться. Не вцепиться в нее клыками, подчиняя себе полностью. Не сделать того, о чем просили, — едва ли она сейчас вообще понимала, о чем просит.

Вместо этого он поцеловал мягко, долго и чувственно. Все же прикрыл ненадолго глаза, давая себе пропитаться ее запахом, ее беспомощной яростью, этой безумной и не гаснущей страстью.

С похожим на всхлип стоном Эрика сжала его плечо, не желая отпускать.

Она сходила с ума, сгорала от нетерпения не меньше, чем сам Зейн. Не могла и не хотела притормозить всё это сумасшествие, приподнимая бёдра и стараясь расслабиться, пропустить его пальцы в себя глубже.

Можно было дать ей кончить так, — для первого раза, будучи почти неспособными двигаться и оторваться друг от друга даже для того, чтобы сменить позу… Было бы достаточно…

Она хотела не этого.

Старое, темное, почти извращённое желание боли и запредельной полноты ощущений, которого она в глубине души всегда немного стыдилась, но никогда не умела скрывать, привычно плескалось на дне затопивших золотисто-зеленую радужку зрачков.

Зейн толкнуться в нее глубоко и сильно, застонал, не сдерживаясь. Захлебнулся ответным голодным стоном и застыл, не боясь навредить, — что бы они ни делали, на Эрике всегда заживало ещё до утра, — но давая обоим прочувствовать, каждой клеточкой тела ощутить, что теперь все нормально. Всё так, как должно было быть.

Эрика потянулась неровно, рассеянно, как одурманенная. Лизнула его в висок, как благодарное животное, и сама подалась навстречу, насаживаясь глубже. Уже прося, но ещё не настаивая.

Зейн подхватил ее за плечи, прижимая к себе так, что было неудобно и больно обоим, и начал двигаться. Осторожно, размеренно, постыдно быстро сбиваясь с ритма.

Эта взаимная боль почти не ощущалась в изголодавшемся теле, но отдавалась в голове, застила глаза, сметая все возможные преграды.

Он клялся себе, что будет осторожен и нежен, если это случится. Что подавится всеми своими вопросами, потому что с кем и как она была, оставшись без него — не его дело, и не его право интересоваться или быть недовольным.

На деле же она тихонько, почти беспрерывно рычала на ухо от удовольствия и боли, провоцируя воображение на такие картины, что приходилось двигаться быстрее, затягивая ее за собой.

В воздухе запахло кровью. Ее почти осязаемым нетерпением, заставляющим теряться и не понимать в этой спешке, что ещё можно сделать для нее сейчас.

— Тебе так к лицу двадцать первый век… — Зейн едва заметил как прошептал это ей на ухо.

Поймал губами завившуюся прядь волос.

Эрика дёрнула головой, разлепила дрожащие ресницы. Посмотрела потерянно, удивлённо и с таким доверием, что что-то внутри сломалось.

Дурея от дрожи в собственных мышцах, Зейн сбавил темп и чуть сменил угол. Отпустил ее плечи, укладывая на спину, и потерся лбом о грудь. Приподнялся, почти выходя из нее и входя снова одним рывком.

Она вздрогнула. Двинулась навстречу, застонала снова, уже отчетливее и громче, словно почувствовала, что теперь можно.

Нужно.

Зейн всегда любил ее слышать.

Точно так же, как она сама не любила и не умела сдерживаться с ним.

Зейн поймал этот стон губами, прикусил легонько, скорее намечая или обещая настоящий укус, и на следующем его движении Эрика кончила, не успев опомниться или сдержаться.

От того, как неожиданно и сильно она сжалась, от сорванного болезненного полустона Зейн сорвался следом. Едва успел придержать ее под коленом, боясь, что Эрика оттолкнет.

Не оттолкнула.

Хотелось пьяно и по-дурному рассмеяться от неуместного теперь воспоминания — в их первый совместный год она всерьез обиделась за то, что Мастер кончил не в нее. Ту, свою ошибку, вылившуюся в почти-скандал, Зейн хорошо запомнил и больше никогда не повторял.

Как выяснилось, это было вбито в них обоих на уровне инстинкта. Так же, как необходимость засыпать вместе.

С тех пор, как она приехала в город, даже в одиночестве Зейн стал лучше спать.

Он попытался приподняться, поймать так и не обретшую очертаниц реальность, но Эрика снова вцепилась в его плечо, потянулась следом с новым стоном.

— Не вынимай…

Она едва ли сама понимала, что говорит, — что вообще говорит что-то, — и по спине вместо холода прокатился чудовищный, заставляющий расправить плечи жар.

У нее все еще были бессмысленные глаза, умоляющие голодные, — физическая разрядка не принесла облегчения, и непонятно было, как станет достаточно.

Зейн мысленно послал все к черту. Азарт и злость, и собственнический инстинкт, с которым он успешно, как ему самому казалось, пытался бороться, — все вместе оказалось сильнее даже той нежности, почти трепета, с которым он намеревался прикасаться хотя бы в первый раз.

Фредерика не посмела бы, — никогда не смела, — перечить ему в постели. Эрика, если ей что-то не понравится, могла остановить в два счета, и это обнадеживало.

Он все же вышел из нее и приподнялся, резким, отчетливо грубым движением разворачивая лицом вниз, заставляя прогнуться. Он точно знал, что ей понравится.

Эрика дернулась инстинктивно, превращая происходящее почти в принуждение, — ровно на той грани, на которой уместно было с силой надавить ей на загривок, заставляя потерять опору на подогнувшихся локтях, уткнуться в подушку лбом. И навалиться сверху, лишая способности сопротивляться и двигаться.

Пробившая ее дрожь оказалась настолько ощутимой, почти болезненной, что ее одной было достаточно, чтобы убедиться: все делается правильно.

Зейн провел языком по его спине — вверх по позвоночнику, прикусил отчетливо обозначившуюся в основании шеи косточку, — и губами обратно. Еще одним аккуратным укусом человеческими зубами оставил небольшой, но красноречивый синяк на бедре. И прижался всем телом снова, запустил руку в волосы, как давно хотелось, ероша, перебирая, сжимая так, чтобы сделать больно, заставить ощутить захват, от которого уже не удастся увернуться.

Эрику трясло, и трясло от нетерпения, — ни намека на отвращение к его прикосновениям или страх, — и Зейн широко лизнул кожу между лопаток, заставляя прогнуться, распахнуть невидящие глаза.

Склонился к самому уху.

— Сука ты недотраханная, Мистрис Эрика.

Он вошел снова, сильно и до конца на предпоследнем слове, и она дернулась под ним, откровенно беспомощно падая грудью на простынь.

Звук, который она при этом издала, стал чем-то средним между придушенным криком и воем, — Зейн слышал такой, когда застал их с Дэном. Не только от удовольствия, достаточно острого, чтобы потерять способность вообще что-либо соображать, но и от долгожданного разрешения, данного самой себе.

Вцепившись в простынь так, что треснула ткань, Эрика подставлялась ему, не пытаясь двигаться навстречу. Подчинилась полностью, бессвязно прося не останавливаться и не слыша саму себя.

Хорошо, что не слышала…

Зейн не мог и не хотел думать о том, как она станет после с этим жить. Особенно — сейчас.

Двигаясь в ней глубоко и часто, — так, как она любила больше всего, — он дотянулся, заставил приподнять голову, чтобы нарыть горло ладонью. Сжимая совсем слегка, другой рукой погладил напряженный живот.

Эрика содрогнулась от неожиданного для неё самой и ошеломительного сильного оргазма, беспомощно ткнулась лбом в постель, но не попыталась вырываться из-под ладони.

На этот раз собственное тело, к счастью, подчинилось лучше. Зейн, притормозил на секунду, пережидая волну ее удовольствия. Поцеловал под лопаткой, и сразу же продолжил двигаться, соскользнул ладонью с живота ниже.

Два раза провести по самому чувствительному месту пальцами казалось достаточно, чтобы Эрика завелась снова.

Ей все еще было мало, и Зейн слегка сместился, стараясь сделать так, чтобы стало если не достаточно, то хотя бы приемлемо.

Он хотел услышать, как она почти кричит и срывается на хрип, не помня себя, ещё раз.

И она отозвалась почти мгновенно, — не специально, до такой пошлости они не падали никогда. Если она кричала под своим Мастером, до делала это искренне.

Прижимаясь лбом к ее затылку, Зейн поразительно отчетливо и трезво понял, что ему плевать. Плевать, кем быть для нее, лишь бы было так. Когда знаешь друг о друге все и даже больше, и стираются последние границы и линии, за которыми было что-то нельзя.

Он снова приподнялся, опираясь на колени, входя в Эрику полностью и двигаясь так, что где-то за чертой сознания рушился весь мир.

Та заскулила протяжно и тихо, настолько беспомощно, что кровь переставала стучать в затылке и стыла.

Его не просто хотели, в нем по-прежнему нуждались, и это было уже не списать ни на связь Мастера с его Творением, ни на кровь.

Впервые за две с половиной сотни лет знакомства Эрика просто хотела его. Не сведенная с ума потусторонним влечением к конкретному существу. Не очарованная и не любящая и преданная по определению.

Впервые она хотела именно его, и, кончая вместе с ним, практически одновременно, Зейн успел подумать, что сотня лет разлуки стоила этого. Все безумие, кровь, ложь и причиненная друг другу предумышленно боль стоили того, чтобы она захотела его так.