Опять дежурство. Кажется, вчера был здесь. Вспомнил: три дня назад. Целых три дня. Много, мало? Как посмотреть. Я после дежурства успел только побыть дома, поесть и поспать. Написать несколько строк в этом дневнике.
В ординаторской было тихо и пусто. Я, как обычно, уселся в моем излюбленном уголке. Приготовил всё необходимое для дежурства и занялся просмотром лучших голов «Барселоны» за последние десять лет. Очень хотелось поиграть в футбол, как в старые добрые времена. Странно, что нет никого: обычно я успевал застать вышедших из зоны Сандро и Малатесту. Судя по отсутствию вещей, они уже ушли. Ладно, посплю до обеда, а потом – в зону. «Теперь ты понял, куда делись двое суток между дежурствами?» – мелькнула вполне резонная мысль… Через два часа я проснулся и увидел Ламберти с масками в руках. И мы направились в шлюз.
Спустя двадцать минут я пойму: чувство времени возникает только тогда, когда мы фокусируем на времени наше внимание. Для природы и вселенной в целом не существует таких понятий, как час, минута, секунда. Эти единицы измерения придумали мы.
И когда мы в детстве узнаём о секундах, то начинаем их видеть и даже чувствовать. Все вы не раз видели секундную стрелку циферблата, которая на одних часах ползет плавно, непрерывно, на других же сдвигается дискретно, раз в секунду. Почему между сдвигами такой стрелки ощущение времени различается в зависимости от того, какой сдвиг мы наблюдаем: первый или второй? Почему первая секунда всегда длиннее? Дело в нашем восприятии. Вначале мозгу не с чем сравнивать, а второй сдвиг стрелки мы уже сопоставляем с первым. Время всегда появляется только тогда, когда мы о нем думаем. Тик-так… Тик-так…
Я рассуждаю о времени по определенной причине: дело в том, что в этот день через светлое поле моего сознания прошли все шесть часов пребывания в зоне. Я даже ощущал, как у меня в голове тикают часы.
Итак, первый и второй час в красной зоне.
Мы встретились на посту с Васкони и Марио Седжио. Да-да, именно с ним! Он снова вышел на работу, молодец! По словам Васкони, трех пациентов выписали и трех приняли. Был один тяжелый, хотя и стабильный, за его состоянием приходилось следить. Нужно отнести на МСКТ[2] донну Кунг-фу, которая перестала калечить сотрудников клиники, но по-прежнему, мягко говоря, не питала симпатии к врачам и сестрам. А еще стояла задача образумить пациента, который отказывался принимать таблетки, – убедить его, что ощущение от интубационной трубки, давящей на основание языка, гораздо неприятнее, чем вкус этих таблеток. Его легкие еще не справлялись самостоятельно, и приходилось прибегать к самым разным врачебным уловкам. Васкони передал мне также список выздоровевших, которых мы завтра отпустим домой. Я должен был подготовить выписки. Единственный по-настоящему приятный момент в такой работе, который мне очень нравился, – та минута, когда можно зайти к пациенту в палату и объявить, что завтра он покидает наш храм здоровья, науки и любви. Я честно признаюсь, что работа в красной зоне была мне не слишком по душе, так как – вынося за скобки смертельный риск для всех нас – это было совершенно не то, чему я учился всю жизнь. Я хирург, мое дело – оперировать, а не совершать обходы в громоздком скафандре, уподобляясь символу компании «Мишлен»… Такие времена, что поделать.
Итак, трое новых больных. Я просмотрел их эпикризы, очень схожие по динамике заболевания. Всем им стало плохо уже за неделю до госпитализации. Всю неделю они боролись с подъемом температуры выше 38,5. Самолечение не помогло, и они всё-таки обратились к врачам. Поражение легочной ткани у всех превышало 60 %. Их лечение продолжалось десять дней – то есть, учитывая работу восьми врачебных и восьми сестринских бригад, были израсходованы 160 комплектов защитных средств (не забываем о Бенедетто Аллини, постоянно их добывавшем), около центнера еды (думаем о Малике), пара пакетов с таблетками и препаратами, добрый литр парацетамола. Не говоря об опрелостях на лицах медиков и прочих сопутствующих издержках; наверняка я многого не упомянул. И всё это ради того, чтобы они здоровыми ушли домой. А инфицированных в мире уже более четырех миллионов, – даже если лишь один миллион потребовал схожих усилий и затрат, есть над чем задуматься…
Третий и четвертый час в красной зоне. Тик-так… Тик-так…
Зазвучала рация:
– Красная зона, это Чубелли. Вы на связи?
– «Хьюстон, мы вас слышим».
– Надо отвезти ту женщину на МСКТ…
– Знаю… Но есть проблема. Мы с Ламберти пытались, не получается. Она сама не двигается и не встает. А мы ее поднять не можем. Она очень тяжелая. Если мы ее уроним, худо будет.
– И что же? Какой план?
– Мы можем остаться в красной зоне, а когда Васкони с Марио зайдут, вчетвером перенесем ее на каталку и отвезем на МСКТ.
Я предложил единственный вариант, безопасный для больной, и Андреа согласился.
Мы с Ламберти обошли отделение и сели строчить выписки и протоколы осмотров. Трое больных находились в очень тяжелом состоянии, с температурой 39 градусов и выше. При такой температуре окружающей среды люди часто получают тепловой удар. Представьте себе, каково человеку, который не может спрятаться от этого жара в тени. Дам медицинский совет для несведущих: не надо сбивать температуру, если она не превышает 38 градусов, – это защитный механизм организма, при помощи которого он увеличивает скорость обмена веществ и внутренних биохимических процессов, что ведет к более быстрому исцелению. Но если температура поднимается выше 38–38,5 градуса, организму надо помочь. Этим мы и занялись. Со мной всегда дежурили моя операционная медсестра и ее напарница. Именно они служили нам, врачам, надежными руками, безукоризненно исполняющими все наши назначения. Я с самого начала был очень рад и даже горд, что моя операционная медсестра, с которой мы трудимся в обычных условиях, тоже согласилась работать в красной зоне. По первой же просьбе наши сестры спешили в неудобных средствах защиты к больным и настраивали системы для внутривенных вливаний.
Пятый и шестой час в красной зоне.
Мы выписали всех выздоровевших.
В это дежурство меня снова посетило невидимое перышко с его дьявольской щекоткой. Я долго терпел, но к этому моменту понял: больше нет сил! Всё, хватит – сейчас сниму респиратор и маску, задержу дыхание и почешу это место. Вот только грязные перчатки надо тоже снять. Я уже предвкушал упоительное наслаждение…
– Давай отвезем ее на МСКТ! – прокричал Ламберти.
– А который час?
– Осталось работать двадцать минут. Парни одеваются уже, сейчас придут – и повезем.
Честно говоря, не знаю, рискнул бы я осуществить свое намерение или нет. Скорее всего, нет. Но, как бы то ни было, Никола меня очень вовремя отвлек. Расскажу ему как-нибудь об этом.
Валентино и Марио вышли из шлюза красивым мерным шагом, напоминая героев звездных войн. Вместе с ними мы вошли в палату донны Кунг-фу.
– Добрый день, – ласково поздоровался я с ней, на всякий случай держа левую руку около груди (рудиментарный навык, оставшийся от занятий боксом в молодости).
– Какой же он добрый? Чё надо? – донна была верна себе.
– Давайте поедем вместе, сделаем вам снимок легких. Что скажете?
Я разговаривал с ней как с пятилетней девочкой. Старики похожи на детей. Можно даже усмотреть в этом какую-то красивую жизненную симметрию. Мы приходим и уходим в одинаковом состоянии разума и души. Наивные и немного капризные.
– Давайте, – донна ответила сухо и коротко, но брыкаться не стала.
Мы отправились в кабинет МСКТ втроем; Васкони, как врач, на всякий случай остался в отделении. Всё прошло строго по плану. Мы переложили донну в томограф, вышли, дождались окончания, вернулись, переложили ее обратно на каталку. И тут произошло следующее.
В атеросклеротичных глазах этой очень старой женщины внезапно что-то блеснуло, и я увидел молодое и красивое «я», которым она когда-то была.
– Спасибо, мой милый… – произнесла она нежным и мягким голосом и положила ладонь мне на плечо.
Не успел я сказать что-то приятное в ответ, как она снова изменилась в лице и отвернулась. Как будто в пасмурный день густые облака на мгновение чуть расступились, давая теплому лучу солнца согреть твое лицо, – но тут же сомкнулись вновь. И ты напрасно ищешь глазами тот просвет, зная, что вернуть это мгновение невозможно: облака слишком плотные, а солнце слишком далеко.
Вот так же далека молодость этой женщины. Как безнадежно уродует нас время. Тик-так, тик-так…