Антракт взорвал тишину фойе, превратив его в бурлящий человеческий муравейник. Зрители выплеснулись из зала, и буфет мгновенно стал эпицентром этого светского шторма. Элеонора Аркадьевна, привыкшая наблюдать подобные мизансцены из уютной ложи, теперь обслуживала посетителей за стойкой, ловко нарезая лимон тонкими, почти прозрачными ломтиками.

Перед ней разворачивался настоящий парад тщеславия образца 1977 года. Дамы в кримпленовых платьях немыслимых расцветок и дефицитных чехословацких туфлях проплывали павами, стараясь не расплескать достоинство и высокую, начёсанную «бабетту». В воздухе висел густой коктейль из духов «Красная Москва», пудры и нафталина от парадных пиджаков кавалеров.

— Людочка, ну что за дивный люрекс! Неужели из самой «Берёзки»? — донёсся до Сони чей-то елейный голосок.

Мужчины же, напротив, проявляли завидную целеустремленность. Игнорируя светские беседы о трактовке образа Гамлета, они плотными рядами штурмовали стойку.

— Паша, душа моя, плесни-ка армянского, — гудели басовитые голоса. — Грамм сто, для остроты восприятия классики. И бутерброд с икрой, будь любезна.

Коньяк в гранёных рюмках исчезал молниеносно. Кавалеры торопливо «закидывали» в себя порцию согревающего, зажёвывали заветренным лимончиком и, выпрямив спины, возвращались к своим дамам, обдавая их благородным спиртовым амбре под аккомпанемент второго звонка.

Элеонора Аркадьевна работала чётко, без лишних движений, вкладывая в нарезку лимона всю свою былую требовательность. Она видела этот театр насквозь: и дешёвый блеск бижутерии, и фальшивые восторги в антракте. Для неё это был не просто буфет — это была сцена, массовка в её новом, самом странном спектакле, где она играла главную роль, сама того не желая.

Гул в буфете достиг своего апогея, напоминая расстроенный оркестр перед вступлением. Элеонора Аркадьевна, не меняя бесстрастного выражения лица, наблюдала за этим торжеством провинциального пафоса и столичных претензий.

— Душечка, вы заметили, как Гамлет в первом акте излишне... форсировал? — манерно вопрошала дама в громоздких янтарных бусах, поправляя начёс, застывший под слоем лака «Прелесть». — Чистый экспрессионизм, я настаиваю!

Её кавалер, чей галстук едва сдерживал напор плотного ужина, торопливо допивал вторую рюмку коньяка и закусывал крошечным бутербродом с севрюгой.

— Главное, Муся, что буфет тут без экспрессионизма, — пробасил он, осторожно оглядываясь по сторонам. — Зато коньяк настоящий, пятизвёздочный. А принц датский... Ну, покричит и перестанет, во втором акте его всё равно прирежут. Идём дорогуша, а то на наши места в партере уже кто-нибудь из безбилетников пристроится.

Рядом две девицы в люрексовых кофточках увлечённо обсуждали не мизансцены, а длину подола примадонны:

— Ты видела, какой разрез? Это же чистый Париж! И плевать, что она в этой сцене должна оплакивать отца, я весь монолог только на её туфли и смотрела!

Раздался второй звонок — требовательный, металлический. Толпа вздрогнула. Тщеславие на мгновение уступило место страху опоздать и оказаться за закрытыми дверями.

— Скорее, Аркадий! Мы пропустим выход тени отца! — взвизгнула дама в кримплене.

— Тень подождёт, — пропыхтел Аркадий, отправляя в рот последний кусочек заветренного лимона. — А время антракта почти истекло.

И тут раздался третий звонок — протяжный, финальный.

Словно по команде невидимого дирижёра, море начёсов, кримплена и тяжёлых парфюмов хлынуло к входу. Двери хлопнули, отсекая гул тщеславия. За стойкой воцарилась оглушительная, почти стерильная тишина.

Буфет опустел. На столах остались сиротливые пустые рюмки с липкими следами, крошки от песочных пирожных и брошенные скомканные салфетки. Театралы ушли «страдать» и «сопереживать», оставив за собой лишь душный шлейф «Красной Москвы».

— Фу-ух… Наконец-то ушли, — выдохнула с облегчением баба Паша, вытирая руки полотенцем. — Теперь, Сонечка, начинается наше время. Буфетное.

Элеонора медленно обвела взглядом пустой зал. В этой тишине она чувствовала себя гораздо уютнее, чем среди той фальшивой массовки.

Тишина в буфете после третьего звонка имела особый, бархатистый привкус. Элеонора медленно стряхивала со столов брошенные салфетки в пустую посуду.

«Мельчает зритель, — едко констатировала она про себя, аккуратно сдвигая в сторону липкие рюмки. — Раньше в антрактах ломали копья о трактовку образа, спорили до хрипоты о сверхзадаче. А нынешние? Пришли выгулять кримплен и „закинуться“ армянским под бутерброд с заветренной кетой. Искусство для них — лишь гарнир к дефицитной колбасе».

Она горько усмехнулась, представляя, что бы сказала эта публика, узнай они, кто на самом деле вытирает их крошки.

В этот момент дверь из закулисья тихо скрипнула. В зал, озираясь по сторонам, проскользнул мужчина в гриме и помятом костюме Лаэрта. Его шпага неловко цеплялась за стулья, а на виске застыла серая полоска грима.

— Пётр Николаевич! — Баба Паша уперла кулаки в бока. — Чаво вам? Если снова за коньячком — увольте! Мне главреж строго-настрого запретил вас баловать во время спектакля. Говорит, у вас от него потом трагедия в комедию превращается, а выходить на поклоны постоянно завхозу приходится.

Мужчина театрально прижал руку к сердцу, будто собирался читать монолог.

— Да шут с вами, Прасковья Кирилловна! — простонал он, картинно закатывая глаза. — Не коньяку желаю я, а жизни!

Петр Николаевич, как выяснилось позже, принадлежал к «старой гвардии» — тем актерам, чьих персонажей режиссерская воля во втором акте отправляет в долгое, томительное ожидание финала.

Лаэрт, уже был слегка под шафе. Заметив Сонечку, которая собирала со столиков грязную посуду, театрально прижал руку к груди и направился к ней.

— Душечка моя, ангел! — прошептал он с трагическим надрывом. — Спаси ветерана сцены! Там, в зале, сегодня не зритель, а кладбище надежд. Они не слушают, они... потребляют. Слышишь этот чавкающий шёпот? Это они переваривают бутерброды прямо во время монолога принца!

Элеонора Аркадьевна замерла, тряпка в её руках на мгновение превратилась в батистовый платок. Она посмотрела на Петра — и в этом взгляде не было смирения обычной советской буфетчицы.

— Они не виноваты, Петр Николаевич, — негромко произнесла она, и голос её прозвучал неожиданно глубоко, с той самой модуляцией, которой учат годами. — Зрителя воспитывает сцена. Если со сцены им дают «гарнир», они и приходят в буфет за основным блюдом.

Актер вздрогнул. Он внимательно всмотрелся в лицо девушки.

— Боже мой... — он опустил шпагу, и та с тихим звоном ударилась об пол. — Кто вы, дитя? В этом голосе... я слышу школу. Настоящую, старую, мхатовскую. Неужели я так сегодня пьян, что мне мерещится в простой буфетчице великая Ермолова?

Элеонора быстро спохватилась: погасила огонь в глазах и снова стала «юной Соней». Она ловко налила ему крепкого чая и ответила с лёгкой улыбкой:

— Это просто эхо зала, Петр Николаевич. Устали вы. Пейте, во втором акте вам еще фехтовать... с этим самым «потребляющим» зрителем.

Он принял стакан дрожащими с похмелья пальцами, всё еще не сводя с нее потрясенного взгляда.

— Нет, девочка... — горько усмехнулся он. — Зритель действительно изменился. Но, кажется, театр еще жив, пока в его недрах теплится такой огонь.

Рабочий день наконец-то выдохся, оставив после себя лишь гул в ногах и запах хлорки. Театр опустел, тяжёлые портьеры в фойе замерли, а в буфете наступил час тихой «дележки трофеев».

Прасковья Кирилловна, тяжело отдуваясь, заперла кассу и облокотилась на стойку. Она внимательно посмотрела на Соню, которая весь вечер послушно кромсала лимоны и драила грязную посуду, не задавая лишних вопросов.

— Ну всё, занавес, девонька. Давай заканчивай уже, — глухо произнесла баба Паша.

Она полезла в глубокий карман своего необъятного фартука и извлекла оттуда свёрток в грубой обёрточной бумаге. От него мгновенно потянуло чем-то божественным — жирной, янтарной копчёной рыбой. Следом на стойку легли две хрустящие синие купюры.

Десять рублей. Это были две «пятёрки» с изображением Спасской башни.

— Тебе, деточка, — баба Паша решительно пододвинула деньги и свёрток к Соне. — За труды праведные. — Она заулыбалась: — Ну и помалкивай, только понятное дело.

Элеонора Аркадьевна внутри Сони онемела. В её прошлой жизни десятка была пылью, но здесь и сейчас, в 77-м, — это была весомая доля её месячного оклада. А от запаха севрюги предательски потекли слюнки. Тело Сони реагировало быстрее, чем Элеонора успевала вспомнить о своих манерах.

— Прасковья Кирилловна, за что же так много? — Соня испуганно спрятала руки за спину. — Мы же договаривались… Я просто буду помогать вам...

— Бери, не егози! — прикрикнула буфетчица, но в глазах её прыгали хитрые искорки. — Заработала. Ты сегодня за троих пахала, кассу я свела — копейка в копейку. Да и потом... — она понизила голос до шёпота, — без тебя я бы всё это в одиночку не провернула.

Она ласково подтолкнула свёрток к девушке.

— И рыбку бери, не стесняйся. Севрюга! Та самая, что мы на витрину нарезали. Хвост, конечно, но ты не смотри на вид — в хвосте весь вкус. У зрителя нашего глаз зоркий: он как видит кусок на хлебе, так сразу ждёт, чтоб «богато» было. А кто сказал, что эту толщину нельзя на два ломтика разделить? — она заговорщицки подмигнула. — Экономия, девонька. Великое искусство буфетной справедливости.

Элеонора Аркадьевна внутри Сони едва сдержала усмешку. «Десять рублей и севрюга за мытьё стаканов… — пронеслось в её голове. — Ирония судьбы. Я ворочала миллионами, ставила спектакли, которые гремели на всю Москву, а сейчас радуюсь двум „синеньким“ и обрезкам, добытым путём мелкого обвеса советского зрителя. И ведь рука не поднимается осудить — жизнь здесь такая. И потом... севрюга-то божественная».

— Спасибо вам большое, — прошептала Соня, прижимая пахучий свёрток к груди.

— Иди уж. Завтра к одиннадцати будь как штык. Нас ждёт детский утренник, а это, я тебе скажу, пострашнее любого «Гамлета». Там не расслабишься — глаз да глаз нужен, чтобы эти сорванцы чего не стянули!

Ночная Москва встретила Соню прохладой и редким шёпотом шин по асфальту. Фонари на Таганке горели ровным желтоватым светом, выхватывая из темноты лепнину старых фасадов и сонные витрины магазинов.

Соня шла быстро, почти летела, прижимая к груди бумажный свёрток. Запах копчёной севрюги пробивался даже сквозь плотную обёртку — дерзкий, богатый, совершенно не вяжущийся с её простеньким пальтишком. Правая рука то и дело ныряла в карман, проверяя сохранность двух «синих» купюр.

«Десять рублей и хвост деликатеса, добытый путём виртуозного владения кухонным ножом… — Элеонора Аркадьевна внутри Сони позволила себе ироничную усмешку. — Если бы вчера мне сказали, что я стану соучастницей мелкого обвеса советского зрителя, я бы уволила наглеца без выходного пособия. А сейчас… сейчас это кажется почти справедливым гонораром за роль посудомойки второго плана».

Чувство вины? Нет, его не было. Зато появилось забытое ощущение азарта. Эти деньги пахли не только рыбой — они пахли победой. Москва, которая ещё недавно казалась неприступной крепостью, ощетинившейся отказами и захлопнутыми дверями, вдруг стала чуточку ближе.

Она оглянулась на тёмный силуэт театра. Где-то там, за толстыми стенами, в пустых залах ещё звучали отголоски сегодняшнего спектакля.

«Ничего, — подумала она, поправляя выбившийся локон. — С такой наставницей, как Элеонора Аркадьевна, я здесь точно не пропаду. Эта женщина знает жизнь лучше любого режиссёра. Пусть пока я вхожу через чёрный ход, но я уже здесь. Я зацепилась».

Соня полной грудью вдохнула ночной воздух, пропитанный ароматами осени, бензина и драгоценного свёртка. Решимость в её глазах стала стальной.

«Я ещё буду блистать здесь», — пообещала она пустой улице и самой себе. — Надо только немного подождать.

Она устремилась к метро, насвистывая легкомысленный мотивчик. Сегодня была одержана первая победа. Завтра наступит новый день, который обязательно принесёт возможности и откроет двери в её новый мир. А как говаривал один великий драматург, Уильям «Батькович» Шекспир: «Весь мир — театр, а люди в нём — актёры».

Комната в общежитии встретила Соню густым запахом дешёвого одеколона, пудры и немытых чашек. Верочка, её бывшая одноклассница по гомельской школе, сидела на кровати в бигуди, сосредоточенно подпиливая ногти.

— Верка, завязывай со своим маникюром! — Соня с победным видом грохнула свёрток на стол. — У нас сегодня пир богов.

Когда бумага развернулась, явив миру лоснящийся бок севрюги, Верочка выронила пилку.

— Софка... Ты где это... на паперти, что ли, стояла? Или кого грабанула? Это же севрюга!

— Выше бери, Верочка. Это наш вход в высшее общество, — Соня уверенно поставила чайник на электрическую плитку. — Иди мой чашки, сегодня гуляем!

Через десять минут по комнате поплыл аромат индийского чая — того самого, со слоником на коробке, — смешанный с густым, жирным запахом копчёного деликатеса. Подруги сидели на одной кровати, вгрызаясь в тонкие ломтики рыбы и запивая их обжигающим чаем из гранёных стаканов в потемневших от старости подстаканниках.

— Сонечка, неужто мы теперь всегда так? — Верочка блаженно зажмурилась, облизав пальцы, и выдохнула, глядя на пустую газету, где ещё недавно лежала рыба. — Севрюга, ароматный чай... Счастье-то какое, а? Мы прямо как люди из высшего света.

— Значит так, — Соня прищурилась, и в её взгляде на мгновение мелькнула сталь Элеоноры Аркадьевны. — План такой. Пока я в буфете — сижу тише воды, ниже травы. Смотрю, слушаю и запоминаю. Баба Паша научит меня, как выживать в этом театральном гадюшнике. А дальше…

— А дальше что? — Верочка заворожённо допивала свой чай, не сводя глаз с подруги. — Опять пороги МХАТа оббивать?

— Нет. МХАТ подождёт. Мы пойдём другим путём. Я вычислю, кто в театральном мире воду мутит. А потом...

— А что потом? — спросила Вера, замерев с обглоданным до костей хвостом севрюги в пальцах.

— А что потом — я пока не придумала! — Соня весело тряхнула головой, и подруги заливисто рассмеялись.

За стеной кто-то недовольно заворчал и принялся яростно стучать в перегородку, требуя тишины.

— Софья! — раздался из-за двери скрипучий голос дежурной. — Тебя на вахте какой-то гражданин спрашивает. Говорит, дело срочное, мол, проездом он. Братом твоим представился.

Соня облегчённо выдохнула: на вахте, нелепо прижимая к животу объёмистую коробку, перевязанную пеньковым шпагатом, стоял Пашка — её троюродный брат из Гомеля. Он работал на почте водителем и частенько бывал в Москве в рейсах.

— Пашка! — Соня не смогла сдержать смех, наблюдая, как он смущённо переминается с ноги на ногу под строгим взглядом дежурной. — Как ты здесь оказался? Да ещё ночью?

— Рейс задержали, Софка, — Пашка виновато улыбнулся, вытирая пот со лба. — Твоя мать, тётка Лида, просила передать гостинцы во что бы то ни стало. Говорит, доченька в Москве отощает на казённых харчах. — Он сердито добавил, протягивая Соне посылку: — Еле твой адрес нашёл, чуть не заблудился!

— Тут и варенье, и сальце с чесночком, — Пашка заговорщицки подмигнул. — Тётка Лида наказала: «Доставь, Пашка, а то она там одними мечтами об МХАТе питается, поди, прозрачная стала». А ты, смотрю, вообще молодцом!

— Ну, свиделись, — Пашка застегнул куртку и обнял сестру. — Мне пора, машину совсем скоро под разгрузку ставить. — Он глянул на часы: — Ты это… ешь, не экономь. Скоро опять буду — ещё привезу, — а потом словно ненароком подмигнул Сониной подруге Вере.

Соня осталась у вахты, бережно прижимая к себе тяжёлую коробку.

— Ишь, брат… — проскрипела комендантша, подозрительно принюхиваясь к аромату из посылки. — Ладно, Софья, неси своё добро в комнату. Только смотри у меня, чтоб без пьянок! — Она строго глянула на девушку поверх очков: — Знаю я вас, молодых… Вон в двенадцатой каждую посылку повадились обмывать, а потом бродят всю ночь, честным людям спать не дают! — Старушка заворчала и, покачивая седой головой, скрылась в своей каморке.

Шпагат неохотно поддался, и картонные створки вмиг разошлись, явив миру настоящее сокровище для бедных студенток. По комнате поплыл густой чесночный дух домашнего сала — у девушек аж слюнки потекли. Еще были антоновские яблоки, заботливо обёрнутые в старые газеты, да пара банок солёных огурцов.

Наконец, разомлев от сытного ужина и долгого дня, они убрали остатки пиршества в коробку и погасили свет.

— Ох, Софка… — сонно протянула Верочка, укутываясь в байковое одеяло. — Как же хорошо… Даже в боку колет от счастья.

— Спи, Вера, — тихо ответила Соня, чувствуя, как приятная усталость накатывает волнами, унося её в мир сновидений.