Элеонора Аркадьевна в теле юной Сони бодро вышагивала по улицам Москвы. Её лёгкое пальтишко было совсем простеньким — сразу видно, периферия. Да и откуда взяться модному наряду у бедной студентки, только что окончившей театральный вуз в другой республике? Но в глазах читалась решимость, смешанная с обидой. Она вела счёт отказам, которые сыпались один за другим, точно град.

В МХАТе всё вышло особенно болезненно. Сухопарая администраторша даже не подняла глаз от бумаг, лишь небрежно ткнула пальцем в табличку: «Набора нет». В Театре имени Моссовета — не лучше. Там её встретили с явным превосходством.

— Да что вы там у себя играть могли? — Женщина смерила её взглядом, словно массовку на дальнем плане. — Нам тут хлопотать лицом не надо, нам школа нужна.

«Школа ей нужна», — мысленно фыркнула Элеонора, с трудом подавив желание поправить этой мымре воротничок мёртвой хваткой.

Элеонора Аркадьевна едва сдержалась, чтобы не ответить: она эту «школу» прошла ещё тогда, когда эта дамочка под стол пешком ходила. Ей, привыкшей к главным ролям, сейчас намекали на роль чуть ли не «куска мяса» в третьем составе, да и то — нехотя. Не дожидаясь ответа, администраторша махнула в сторону кабинета завтруппой, которого, разумеется, на месте не оказалось. Ушёл, небось, в буфет обсуждать очередную «зелёнку» или сплетничать о распределении ролей на новый сезон.

Четвёртый, пятый… К вечеру второго дня Элеонора Аркадьевна потеряла счёт этим унизительным моментам. Но с каждым отказом её внутренняя сила только крепла. Она знала, что такое слышать «нет». В той, прошлой своей жизни она начинала такой же молодой актрисой, так что нужный закал имелся. Ей, тогда совсем ещё девчонке, часто ставили в укор настойчивость: «Да куда же ты лезешь?» А она всё равно лезла. Штурмовала худсоветы, ловила режиссеров у служебного входа и почти всегда добивалась своего.

— Ничего, — бормотала она, глядя на заходящее солнце, окрашивающее крыши старых переулков в багряные тона.

— Ничего, Сонечка. Я и не такое видала. Мне тоже поначалу везде отказывали. Но я смогла. И ты сможешь.

Внутри неё молоденькая Сонечка молчала. Она уже почти не верила в успех, но присутствие рядом сильной, несгибаемой Элеоноры Аркадьевны давало ей крошечную искру надежды.

Фонари один за другим зажигались вдоль улиц, отбрасывая длинные тени на влажный местами асфальт. Элеонора Аркадьевна шла вперёд, не замечая ни голода, ни усталости. В её сердце жила твёрдая уверенность: рано или поздно двери откроются. Нужно только не опускать руки и уметь ждать.

Она стояла перед дверью с табличкой «Помощник режиссёра» и считала про себя до десяти. Сердце колотилось где-то в горле, хотя Элеонора Аркадьевна сто раз твердила студентам: «Волнение — это нормально. Главное — не показывать. Держи себя в руках, не раскисай!»

Глубокий вдох. Постучала.

— Войдите, — раздалось изнутри усталым, прокуренным голосом.

В кабинете царил творческий беспорядок: на столе громоздились стопки заявок, на подоконнике высились папки с пьесами, а в углу пылился старый реквизит. Женщина с измождённым лицом, в очках с потёртой оправой, мельком взглянула на посетительницу. Этот взгляд говорил яснее слов: «Еще одна».

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, — начала Элеонора, непроизвольно подражая интонациям чеховской Сони, — я актриса. Окончила Минское театральное. Хотела бы… показаться. Любая роль, любые вводы, я согласна на всё. Даже на самые крошечные эпизоды.

Женщина вздохнула так тяжело, будто на её плечи разом свалился весь текущий репертуар:

— Девушка, у нас полный штат. Актёров в три раза больше, чем ролей. Мы своих «щукинцев» пристроить не можем. Извините.

— Может быть, хотя бы массовка? — не сдавалась Элеонора, чувствуя, как внутри всё сжимается от отчаяния. — Выходы, шум за сценой, что угодно… Хоть в эпизоде мелькнуть, хоть в толпе постоять.

— Нет, — отрезала женщина, уже теряя интерес. — Мест нет. Совсем. Театр сейчас не набирает людей «с улицы».

Она демонстративно уткнулась в бумаги. Аудиенция была окончена.

Элеонора вышла в коридор. Дверь закрылась за ней с тихим, но таким окончательным хлопком, что этот звук эхом отозвался в самой душе.

Она вышла в фойе, поднялась на второй этаж и села на низкий подоконник у буфетной стойки, где её прорвало.

Это была не только её боль. Сонечка внутри, которая молчала все эти дни, вдруг вырвалась наружу — вся та безнадёжность, все те слёзы, что копились после каждого отказа. Элеонора Аркадьевна пыталась сдержаться, но тело словно не подчинялось ей, а гормоны бушевали, как оголённые провода под напряжением.

Сначала она заплакала тихо, потом всё громче, уткнувшись лицом в ладони. Плечи тряслись, по щекам текли слёзы, нос покраснел. Соня плакала за двоих — за себя и за эту старую женщину, которая зачем-то появилась в её теле и тащит этот непосильный воз, и за неё саму, девчонку, которая хотела только одного: играть.

— Деточка, ты чего ж это?

Голос был тёплый, низкий, с лёгкой хрипотцой. Элеонора подняла голову.

Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, в белом халате поверх платья, с добрым круглым лицом и руками, сложенными на груди.

— Ничего, — всхлипнула Элеонора, запоздало вспомнив, что она теперь в теле юной сопливой девчонки. — Всё нормально.

— «Нормально» она плачет, — по-доброму усмехнулась женщина и присела рядом, обдав её запахом ванили и свежей выпечки. — Давай, рассказывай. Я баба Паша, здешняя буфетчица. Давненько тут служу, всех актёров знаю, таких драм насмотрелась — никакой Шекспир не напишет. Так в чём твоя беда?

— Моя... что? — не сразу сообразила Элеонора.

— Что за беда-то с тобой приключилась? На роль не взяли?

Элеонора кивнула, размазывая слёзы рукавом пальтишка.

— Не взяли. Нигде не берут. Я из Минска приехала, институт окончила, а тут… никому не нужна.

Баба Паша тяжко вздохнула и сочувственно покачала головой.

— Эх, горе луковое, — вздохнула баба Паша, огладив фартук. — Да тут половина труппы так перебивается. Кто в извозе, кто мешки ворочает, а кто и вовсе бог весть чем промышляет. Театр — он только с фасада в позолоте, а изнанка у него… ох, колючая.

Она помолчала, испытующе глядя на тонкие пальцы девушки, а потом вдруг прищурилась:

— А работать-то по-настоящему умеешь? Или только в облаках витать?

Элеонора вскинула голову, на мгновение в ней проснулась прежняя сталь.

— Что делать-то нужно?

— В буфете мне подсобить. В антрактах — на амбразуру: бутерброды метать, чай-кофе разливать, посуду вовремя споласкивать. Работа, прямо скажем, не звёздная, зато кусок хлеба всегда при тебе. Да и к сцене поближе будешь — авось кто из режиссёров глаз на тебя и положит, если примелькаешься.

У Элеоноры внутри что-то болезненно ёкнуло — былая гордость столкнулась с суровой необходимостью. А юная Сонечка в ней встрепенулась, почуяв робкий шанс.

— Вы… вы это серьёзно? — Голос предательски дрогнул.

— А чего мне шутки шутить? — Баба Паша тяжело поднялась, одернув накрахмаленный халат. — Идём, покажу мои владения. Коль согласна — завтра с утра на вахту.

Она призывно махнула рукой и направилась к стойке, но у самого входа в подсобку обернулась:

— И вот что, девонька: плакать здесь не след. Театр, он ведь слёз не прощает и слабости не любит. Он пахоту любит. Уяснила?

Элеонора молча кивнула. Сглотнув комок в горле, она расправила плечи и зашагала вслед за буфетчицей.

В душе Сонечка всё ещё плакала, но уже иначе — облегчённо, с тихой благодарностью. Буфет… Не сцена, конечно, но всё же — театр. Настоящий, живой, пропитанный запахом грима и пыльных кулис, наполненный гулом актёрских голосов и предпремьерной суетой. Это было стократ ближе к мечте, чем плацкартный билет до Гомеля.

— Спасибо вам, — прошептала она, наблюдая, как баба Паша ловко, по-хозяйски управляется с титаном для кофе.

— Пустое, — махнула рукой буфетчица, не оборачиваясь. — Ты главное — держись. И не кисни. Актрисы — они как тесто слоёное: чем дольше их жизнь месит, тем пышнее потом выходят.

Элеонора Аркадьевна невольно улыбнулась. Внутри неё Соня — слабая от пережитого, но уже полная новых сил — согласно кивнула. Теперь у них появился шанс. Маленький, зыбкий, но настоящий шанс зацепиться за этот мир.

Первый рабочий день начался не с аплодисментов, а с едкого запаха хлорки и горы немытых стаканов. Элеонора Аркадьевна, чьи руки когда-то знали только бархат театральных лож и прохладу тонкого фарфора, теперь по локоть погрузилась в мыльную пену.

— Чище три, деточка, чище! — подбадривала баба Паша, выставляя на стойку подносы с только что нарезанными бутербродами. — Зритель нонче привередливый пошёл, в каждый скол носом тычет.

И тут дверь буфета с грохотом распахнулась. В зал вплыла та самая администраторша из МХАТа — в накрахмаленном жабо и с выражением лица, будто ей только что подали на обед лимон. Она, не глядя, бросила на стойку мятую трёшку.

— Девонька, мне как обычно: кофе и два бутерброда с колбаской, что посвежее. Да поживее, у меня через десять минут худсовет.

В сознании девушки вновь столкнулись два характера. Слабая и неопытная Соня сжалась от страха, но сильная Элеонора Аркадьевна мгновенно взяла верх. Она ощутила, как внутри неё, словно пружина, распрямилась стальная воля. Какие там трудности — сейчас она как никогда готова свернуть горы! Формальности в отделе кадров остались позади, и уже спустя несколько дней в буфете появилась новая сотрудница.

— Сделаем в лучшем виде, — негромко произнесла она, и в её голосе прозвучало нечто такое, что заставило администраторшу на секунду оторваться от блокнота и подозрительно прищуриться.

Элеонора подала стакан так изящно и точно, словно это был не дешёвый кофе, а яд в финальном акте трагедии.

— Ваш кофе. Надеюсь, на худсовете сегодня будут принимать решения профессиональнее, чем обычно, — добавила она с едва уловимой, ледяной улыбкой.

Администраторша поперхнулась первым глотком, а баба Паша в углу только крякнула, уронив полотенце.

Женщина замерла с поднесённым к губам стаканом. Взгляд её, до этого скользивший по буфету как по пустому месту, вдруг сфокусировался на лице девушки.

— Позвольте… — Она медленно поставила кофе на стойку, и в глазах её мелькнуло узнавание, смешанное с изумлением. — Это же вы? Та самая… из Минска? Которая вчера пороги обивала во МХАТе?

Элеонора Аркадьевна не отвела взгляда. В теле юной Сони сейчас жила вся мощь её прежнего «я» — примы, перед которой когда-то заискивали министры.

— Надо же, какая память на лица, — буквально пропела Элеонора, и в её голосе не осталось и тени вчерашней просительницы. — А говорили, массовку не запоминаете.

Тётка в жабо аж поперхнулась воздухом. Её холёное лицо пошло красными пятнами — то ли от возмущения, то ли от неловкости.

— Вы… вы что же, в посудомойки подались? — Она окинула взглядом мокрый фартук Сони и победно ухмыльнулась. — Быстро же с вас спесь-то слетела. Я же говорила: школа нужна, а не амбиции голые.

Баба Паша замерла в углу, прижимая к груди поднос. Назревал скандал, грозивший Сонечке «волчьим билетом». Но Элеонора Аркадьевна лишь тонко улыбнулась — так улыбаются королевы, глядя на взбунтовавшуюся челядь.

— Школа, милочка, она ведь разная бывает, — тихо, но веско произнесла она, подаваясь вперёд. — Кто-то её на сцене проходит, а кто-то — изучая характеры за кулисами. И поверьте: отсюда, из-за стойки, я вижу театр гораздо лучше, чем вы из своего кабинета.

Администраторша открыла было рот для гневной тирады, но в коридоре прозвенел звонок. Худсовет не ждал. Схватив сумочку, она почти выбежала из буфета, на ходу бросив через плечо:

— Ну-ну... Посмотрим, как долго вы здесь продержитесь, «профессионалка»!

За стойкой буфета воцарилась тишина. Баба Паша — Прасковья Кирилловна, как величали её те, кто не смел фамильярничать, — неторопливо протирала стаканы, выставляя их в ровные ряды. Соня, новая помощница, внимательно следила за каждым её движением, запоминая дислокацию: чайные ложки — справа, сахар — в жестяной коробке, пирожки с повидлом и эклеры — на втором подносе.

— Ничего, девонька, обтешется, привыкнешь, — пробасила баба Паша, не оборачиваясь. — У нас тут жизнь не сахар, публика всякая заходит. Актёры — народ хоть и беспокойный, но отходчивый. Особенно когда с голодухи.

Дверь в буфет распахнулась с таким грохотом, будто в неё влетело стадо.

— Баба Паша! Спасай! — заорал долговязый парень с вихром на макушке и в растянутом свитере. — Умираю! Сил нет, есть хочу!

За ним ввалились ещё трое. Молодые, шумные, в нелепом обличье: кто в побитом молью пиджаке, кто в тельняшке, а один — в берете, сдвинутом набекрень. Массовка, «народ» из задних рядов — те, кто репетирует до одури, а на сцену выходит лишь в толпе.

Первый — тот, что кричал, — подлетел к стойке и осекся.

— О-о, — протянул он, бесцеремонно уставившись на девушку. — А это кто у нас тут?

— Помощница моя, — коротко отрезала баба Паша, методично терзая полотенцем очередной стакан.

Парень на мгновение завис, а потом расплылся в такой лучезарной улыбке, что Соне захотелось зажмуриться. — А звать-то как, видение?

— Соня, — тихо ответила девушка, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец.

«Господи, Софья, ну что ты краснеешь как гимназистка перед офицером!» — ядовито прокомментировал внутренний голос Элеоноры Аркадьевны.

— Соня! Имя-то какое певучее, прямо как у чеховской героини! — парень по-хозяйски протянул ладонь через стойку. — А я Миша. И откуда же к нам такие сокровища залетают?

— Из Минска, — выдохнула девушка, осторожно пожимая его тёплую, мозолистую ладонь.

Сзади тут же зашевелилась остальная компания.

— Минск! — выдохнул второй, в беретке. — Это ж Белоруссия! Там девушки красивые из чистого золота и васильков!

— Сам ты из васильков, — хмыкнул третий, подталкивая четвёртого локтем. — А ну подвинься, дай познакомиться.

— Сонечка, душа моя, а чайку не плеснёте? — подал голос четвёртый, состроив максимально «сиротские» глаза. — Мы же измотаны в край, репетиция — сущий ад, сам Семёныч рвал и метал...

— И вон тот эклер! — встрял Миша, не выпуская руки Сони. — Нет, давайте два! Чтоб душа развернулась, а потом слиплась!

— А можно я просто тут рядышком... декорацией побуду? — вкрадчиво спросил Беретка, взбираясь на высокий табурет. — Вы поразительно красивы, Соня. Не прогоните?

Соня окончательно смешалась. Она взирала на этих шумных, вопиюще бесцеремонных парней, не понимая, как реагировать. Они галдели наперебой, размахивали руками и каждый, словно на плохом кастинге, из кожи вон лез, чтобы завладеть её вниманием.

— Софья, душа моя, а вы замужем? — с наскока спросил Миша, театрально прижав руку к сердцу.

— Если вакансия открыта — я первый в очереди! — провозгласил Беретка, поправляя свой головной убор.

— А если занята — я из тех, кто умеет ждать, — подал голос третий, самый степенный на вид, с умными глазами и забавной бородкой «под Чехова».

— Тьфу на вас, окаянные! Совсем девку смутили! — рявкнула баба Паша, с пушечным грохотом водрузив стакан на стойку. — А ну цыц, ироды!

Парни мгновенно притихли.

— Прасковья Кирилловна, мы ж со всей душой, — начал было Миша, заискивающе улыбаясь, но баба Паша только грозно припечатала ладонью по стойке.

— «Со всей душой» они! — передразнила она парня. — Девка работать пришла, а они тут хороводы развели. А ну, разбежались по углам! Кому чай, кому пирожные — говорите по очереди, а не галдите, как на базаре!

— Так мы и говорим… по делу, — обиженно протянул Беретка.

— Знаю я ваше «дело», — фыркнула баба Паша. — Сколько лет одно и то же: сначала познакомиться, потом в любви признаться, стихи читать… А там, глядишь, она уже и не работает, а с вами в курилке пропадает. Не дам!

Она величественно вышла из-за стойки и заслонила собой Соню, воинственно подбоченившись.

— Так, орлы. Чай — нальёте сами. Пирожные — вон там, берите и деньги в кассу кладите, все до последней копейки! А к Соне — ни на шаг. Уяснили?

— Уяснили, — хором откликнулись парни, но глаза у них по-прежнему азартно горели.

Миша сгрёб два эклера, лихо сунул монеты в кассу и, проходя мимо Сони, шепнул:

— А мы ещё вернёмся.

Баба Паша шутливо погрозила ему кулаком, но тот лишь рассмеялся и выскочил в коридор. За ним потянулись остальные, напоследок обернувшись на новую буфетчицу.

Когда дверь захлопнулась, Прасковья Кирилловна повернулась к Соне.

— Ты не гляди, что они такие… — заговорила она уже мягче. — Ребята-то они справные. Талантливые. Но как увидят новое лицо — всё, пиши пропало, сразу в атаку. Ты главное работай, не отвлекайся. А если кто по-настоящему докучать станет — сразу мне скажи. Я их мигом на место поставлю.

Соня невольно улыбнулась. Внутри у неё — у них с Элеонорой Аркадьевной — вдруг разлилось непривычное тепло.

— Спасибо, Прасковья Кирилловна, — искренне поблагодарила она.

— Да ладно тебе, — отмахнулась та. — Сама такая была. Только в моё время актёры другими казались… или это я другой была? — Она на секунду замерла, глядя куда-то в пространство. — Ладно, не бери в голову. Давай-ка лучше чайник ставить, сейчас вторая волна хлынет. К вечеру тут такое начнётся…