— Мам, мы пришли! — громко крикнул Сергей, стоило ему повернуть ключ и открыть входную дверь.

Соня, остановившись у порога, едва не подавилась слюной, уловив дразнящие ароматы домашней снеди.

Из кухни неспешно вышла невысокая, очень обаятельная, ухоженная женщина в переднике поверх нарядного крепдешинового платья. Её миловидное лицо, так похожее на лицо Сергея, слегка разрумянилось: то ли от смущения перед незнакомкой, то ли от жара плиты. В одной руке она держала шумовку, а в другой — длинное белое полотенце, которым сейчас вытирала руки.

— Ну наконец-то! — радостно улыбнулась она. — Я уж было подумала, вы заблудились где-то по дороге!

— Мам, — перебил её Сергей, шагнув чуть в сторону и жестом приглашая Соню подойти ближе, — это та самая Соня, о которой я тебе рассказывал. Соня, это моя мама — Мария Ивановна.

— Очень приятно, Соня, — Мария Ивановна протянула руку, и её улыбка стала ещё теплее.

— И кстати, спасибо вам за автограф, — добавила Мария Ивановна. — Театр — это моё маленькое хобби. Я, знаете ли, театрал уже со стажем и по возможности стараюсь не пропускать ни одной премьеры.

— Мне тоже очень приятно, Мария Ивановна, — улыбнулась в ответ Соня, пожала протянутую руку и смущённо покраснела.

— Ну да ладно, что мы в дверях стоим? Так, молодёжь, — решительно скомандовала хозяйка дома, хлопнув в ладоши, — марш мыть руки и проходите к столу! У меня почти всё готово, вот только чайник поставлю. Серёжка, ну что ты стоишь как истукан? Покажи гостье, где у нас что, а я пока варенье схожу достану, — и шутливо погрозила ему пальцем.

Сергей подмигнул Соне и кивнул в сторону ванной:

— Пойдём, покажу, где у нас что.

Они направились по коридору, а Мария Ивановна, глядя им вслед, тихонько улыбнулась и поспешила обратно на кухню, чтобы завершить последние приготовления к ужину.

Мария Ивановна водрузила в центр стола большую фарфоровую супницу, и над столом поплыл умопомрачительный аромат. Сочные пельмени так и просились в рот, а рядом уже ждали своего часа пиала со сметаной, масло и даже маленький графинчик с уксусом.

— Ну, присаживайтесь что ли, — радушно засуетилась хозяйка, раскладывая угощение по тарелкам. — Ешьте, ешьте, пока горячие!

— Мам, ты не представляешь, какой мы сегодня спектакль наблюдали, — весело потирая ладони, начал Сергей.

Мария Ивановна удивлённо замерла с половником в руке:

— Это где же? В универмаге, что ли, за кастрюли дрались?

— Да нет же, прямо в подъезде, когда покупки в квартиру несли! — рассмеялся он, пододвигая Соне тарелку с хлебом.

— Мы вещи заносим, а там на лестнице какая-то местная сумасшедшая бабка как давай на Соню кричать: мол, проходной двор тут устроили, у нас тут образцовый дом, а вы нам статистику портите!

Соня слегка улыбнулась, вспоминая недавнюю сцену, а Сергей продолжил рассказывать дальше с воодушевлением:

— Мы сначала, мам, растерялись, а потом я уже и сам хотел этой старушке всё высказать… И тут, представляешь, сверху спускается пожилая женщина! Она эту скандалистку так пропесочила, да ещё с таким рвением! «Из какого, говорит, колхоза вас привезли…» — у меня от смеха чуть кастрюли из рук не вылетели! А под конец как выдаст: «Перед вами сама Софья Бравицкая, прима Малого театра!» Жаль, журнала с собой у меня не было, а то бы ткнул обложкой ей прямо в лицо. Бабка же, честное слово, аж пятнами пошла, бочком-бочком протиснулась мимо нас и удрала вниз по ступенькам!

Мария Ивановна ахнула, прижала руку к груди и расхохоталась — громко, заливисто, от всей души.

— Ой, Серёжка, ну и уморил! — отсмеявшись, выдохнула она. — А вот та женщина — молодец, не дала вас в обиду. Знаю я таких бабулек: скучно им на пенсии, вот они и лезут вечно не в своё дело. Тут самое главное — не принимать всё близко к сердцу.

Сергей хитро переглянулся с Соней, кашлянул и, выдержав паузу, торжественно произнёс:

— Кстати, мамуль. У нас для тебя есть ещё одна новость. Грандиозная.

Мария Ивановна удивлённо перевела взгляд на сына:

— Что ещё за новость?

— На премьеру «Бесприданницы» билетов в кассах, понятное дело, уже в продаже нет, — Сергей улыбнулся во весь рот, сияя от гордости за Соню. — Но на служебном входе, прямо на твоё имя, уже лежат две отличные контрамарки в партер! Так что готовься, мам: послезавтра мы с тобой идём смотреть, как наша Сонечка играет.

У Марии Ивановны от неожиданности даже ложка звякнула о край тарелки. Она замерла, переводя ошеломлённый взгляд с сына на Соню, словно не веря собственным ушам. Её длинные пальцы непроизвольно прижались к губам. Голос дрогнул от подступивших слёз искренней, детской радости:

— В партер? Да я же… я же мечтать об этом не смела! В кассах ведь всё смели!

Мария Ивановна, всё ещё не веря своим ушам, потянулась к серванту и достала аккуратный хрустальный графинчик с домашней наливкой и три маленькие рюмки.

— Ну, раз такое дело, давайте что-ли за знакомство? — тепло предложила она, присаживаясь обратно к столу. — Чуть‑чуть, для аппетита.

— Мам, ну ты чего, я же за рулём, — мягко отказался Сергей, качнув головой. — Мне ещё сегодня машину в парк сдавать, диспетчер у нас строгая, мигом учует. Вы с Сонечкой давайте, а я, пожалуй, себе ещё пельменей положу.

Мария Ивановна понимающе кивнула, налила Соне и себе по чуть‑чуть. Женщины пригубили сладкую наливку и незаметно для себя перешли к обсуждению театральных новостей.

— А вы были на «Обмене» на Таганке? — поинтересовалась Соня, слегка оживившись.

— Там такая тонкая работа с прозой Трифонова, режиссёр удивительно точно передал эту душную атмосферу московского быта…

— Ой, ещё нет, билетов не достать, но очень хочу! — с энтузиазмом откликнулась Мария Ивановна. — Зато я снова сходила на их «Гамлета». До сих пор под впечатлением! Владимир Высоцкий в главной роли — это ведь что‑то невероятное: и мощь, и оголённый нерв, и какая‑то особая, почти исповедальная интонация… Я ведь ещё на премьере была, в семьдесят первом, так вот сейчас, спустя годы, спектакль совсем другим стал — глубже, трагичнее.

Внутренний голос Сони — невидимая Элеонора Аркадьевна — мгновенно оживился: театральное искусство было её главным коньком. Этот незримый критик знал репертуар почти всех московских подмостков этого времени если и не наизусть, то уж точно до мельчайших деталей — от премьерных афиш до закулисных баек. Стоило Марии Ивановне вспомнить Таганку, как Элеонора Аркадьевна принялась перечислять Соне тонкие замечания о режиссуре и актёрской игре.

— Да, в «Гамлете» сценография сама по себе уже высказывание, — подхватила Соня, стараясь говорить просто и естественно, но не теряя профессиональной хватки. — Ничего лишнего: лаконичные конструкции, игра света и тени — и вот весь мир сжимается вокруг одинокой фигуры принца. А в «Обмене», мне кажется, режиссёр сделал ставку на подтекст. Там важны не слова, а паузы между ними, не жесты, а их недосказанность… Особенно сильна сцена самоопределения — когда персонажи наконец сталкиваются с правдой о себе.

Мария Ивановна слушала с открытым ртом и искренним восхищением, кивая в такт словам молодой актрисы.

Сергей посидел с ними ещё немного. Слушать про мизансцены, трактовки образов и театральные сплетни ему, простому парню из таксопарка, было откровенно скучно. Эти темы казались ему далёкими и малоинтересными. Извинившись, он тихо поднялся из‑за стола, достал из кармана рубашки пачку «Явы» и вышел на балкон.

Вечерний майский воздух уже дышал прохладой, а над московскими крышами небо медленно наливалось глубокой синевой. Сергей прислонился к перилам, чиркнул спичкой и глубоко затянулся. Огонёк сигареты ярко вспыхнул в наползающих тенях.

На душе внезапно стало неуютно.

«А что дальше? — думал он, глядя на светящиеся окна соседней пятиэтажки. — И как теперь быть? Ведь кто я — обычный водила, крутящий баранку от смены до смены. А она — известная актриса. Да у неё вся жизнь — это вечные гастроли, цветы, аплодисменты и масса влюблённых поклонников… Нужен ли ей будет интересен простой шофёр, когда уляжется эта первая романтика?»

Сергей постарался отогнать нахлынувшие чувства. Расправил плечи, вернул на лицо свою привычную добродушную улыбку — такую, с какой обычно общался с пассажирами, — и уверенно прошёл к столу.

— Ну что, театралы мои, всё мизансцены обсуждаете? — весело подмигнул он Соне, усаживаясь на своё место.

— Мамуль, давай-ка чайку с вареньем попьём, а то на улице уже темнеет — нам ещё ехать.

Мария Ивановна тут же засуетилась, собирая пустые тарелки:

— Ой, и правда, что-то заболтались мы! Сонечка, вы уж простите: я как начну про театр говорить — меня не остановить. Серёженька, ставь чайник!

Вскоре из кухни донёсся свист закипающего чайника, а следом в комнату вернулась Мария Ивановна. В руках она бережно несла стеклянную банку, сквозь которую аппетитно просвечивались крупные ягоды клубники в густом сиропе.

— Вот оно, моё сокровище, — с гордостью выдохнула хозяйка дома, выкладывая ароматное лакомство в хрустальную розетку. — Сама собирала, Серёжка только поливать помогал.

Сергей, как раз заносивший из кухни горячий чайник, при этих словах заметно смутился и поставил его на подставку.

— Мам, ну скажешь тоже… — буркнул он, пряча улыбку, вытаскивая из серванта чайные чашки и ставя их на стол.

— Ну а что такого? — возмутилась Мария Ивановна, разливая крепкий чай по чашкам и лукаво подмигивая Соне. — Пусть Сонечка знает, какой ты у меня.

Она сделала паузу, отставила чайник и, покачав головой, продолжила:

— Он ведь, деточка, в детстве ужас до чего шебутной был. Помню, когда исполнилось ему лет шесть, поехали мы с ним в деревню. Однажды слышу — что кто-то плачет на улице. Выхожу из дома — а это мой Серёжка сидит прямо в крапиве: нос в грязи, весь искусанный, и держит в руках верёвку! — Спрашиваю, что случилось-то, а он и говорит: «Мам, я из бабушкиного козла Борьки хотел сделать настоящего породистого коня, чтобы возить тебя за хлебом!» Хотел его оседлать, да не тут-то было: козёл почуял неладное, рванул через крапиву к забору — и нырнул в дыру, которая там как-то оказалась! Серёжка ревёт — но верёвку из рук не выпускает. Упрямый он был, весь в отца!

Соня не выдержала и звонко рассмеялась, глядя на то, как у бедного Сергея от смущения медленно краснеют уши.

— А вот ещё случай был, уже в первом классе, — разоткровенничалась Мария Ивановна, довольная произведённым эффектом. — Решил он мне сюрприз на Восьмое марта сделать. Тайком взял мою любимую помаду — мне её, кстати, одна знакомая по дружбе из Прибалтики привезла! Нарисовал в комнате прямо на обоях огромный букет роз! Почти во всю стену! Я зашла — у меня дар речи пропал. Ругать вроде надо, а он стоит такой маленький, руки и лицо в помаде и гордо так говорит мне: «Это тебе, любимая мамочка, эти цветы никогда не завянут!» Ну как тут накажешь? Так эти розы у нас до следующего ремонта и прожили.

— Мам, ну прекрати, — со смехом взмолился Сергей, закрывая лицо ладонями. — Соня же теперь решит, что я какой-то хулиган!

— Да что ты, — перебила его Соня, осторожно коснувшись его руки. — Я, наоборот, поняла, что ты очень надёжный человек.

Чай был допит, а розетка с клубничным вареньем показала дно, Соня бросила взгляд на настенные ходики и мягко улыбнулась.

— Мария Ивановна, спасибо вам за этот чудесный вечер и за угощения, — искренне произнесла она, вставая из‑за стола. — Давно я не ужинала так душевно. Но мне, пожалуй, пора. Завтра в театре тяжёлый день: у нас на носу премьера, сами понимаете. Надо как следует отдохнуть и выспаться, чтобы с утра быть в форме.

— Ой, да что вы, Сонечка, не за что! Это вам спасибо — и за визит в нашу скромную обитель, и за билеты в театр! — Мария Ивановна всплеснула руками и тоже поднялась со стула. — Вы настоящий праздник нам устроили сегодня.— Серёжа, — твердо обратилась она к сыну, — помоги Сонечке одеться. А я пока на кухню пойду — посуду помою, чтобы с утра с ней не возиться.

Она ласково кивнула Соне, шутливо подмигнула сыну и, собрав пустые кружки, деликатно покинула комнату, оставив их наедине.

— Сонь, — негромко обратился Сергей к девушке. — Спасибо, что приехала. Маму порадовала, я давно не видел её такой счастливой. Я тут, пока курил на балконе… — он немного замялся, не зная, как сформулировать, а потом махнул рукой и продолжил: — Если честно… глупостей себе разных надумал. Ну, про театры эти ваши, поклонников. Испугался я, в общем. Для чего такой знаменитой актрисе обычный таксист?

Соня сделала шаг навстречу и снизу вверх заглянула в его глаза.

— Глупый ты, Серёжка, — прошептала она. — Поклонники любят тех, кого мы играем на сцене, или красивую картинку с обложки журнала. А вот понять, что перед ними живой человек со своим внутренним миром, — им это даже в голову не приходит. Так всегда говорила моя наставница.

— Что за наставница? — удивлённо вскинул брови Сергей.

— Элеонора Аркадьевна, — произнесла имя-отчество Соня. — Если бы не она, из меня вряд ли бы получилась мало-мальски приличная актриса. Это всё благодаря ей: роли, репетиции, поклонники…

Элеонора Аркадьевна от столь лестных слов даже слегка смутилась, но тут же строго заметила: «Это наша с тобой Софья заслуга, общая». Но Сергей, конечно же, этого услышать не мог.

— Не нужны мне никакие поклонники, Серёжа, — твёрдо добавила она. — Хочу, чтобы просто рядом был надёжный человек, который поддержит меня в трудную минуту и не испугается несправедливости.

— Кстати, «Кто заказывал такси на Дубровку?» — лукаво бросила Соня, попытавшись сымитировать колоритный бас Станислава Чекана из знаменитой комедии Гайдая.

Сергей с облегчением рассмеялся, чувствуя, как с сердца словно упал тяжёлый камень. Они вместе вышли в прихожую и принялись неспешно одеваться. Из кухни сразу же поспешила Мария Ивановна, чтобы проводить знаменитую гостью. Она крепко, по-матерински обняла Соню, чмокнула в щёчку и на прощание попросила приезжать в гости как можно чаще, признавшись, что ещё никогда не встречала собеседника, столь тонко разбирающегося в театральной кухне.

Стоявшая под окном «Волга» встретила их прохладой салона. Сергей привычным движением вставил ключ в замок зажигания, и мотор послушно отозвался ровным урчанием. На приборной панели зажглись тусклые лампочки, а механические часы над бардачком продолжили своё невозмутимое тиканье. Сергей плавно выжал сцепление, включил передачу, и машина мягко тронулась, выкатываясь со двора на пустеющие столичные улицы.

За окном проплывала засыпающая Москва. Жёлтый свет уличных фонарей ритмично скользил по лобовому стеклу, на мгновение выхватывая из темноты лицо Сони, а затем снова уступал место мягкому полумраку. Шелестение шин по асфальту действовало на девушку умиротворяюще, хотя в голове всё равно упрямо крутились недавние слова Сергея.

Они ехали молча, и тишина, нарушаемая лишь ровным урчанием «Волги», располагала к честности перед самой собой. Соне не давало покоя его признание. Она слишком хорошо понимала причину его страхов и не могла Сергея в этом винить. Ведь если отбросить весь этот романтический флёр, суровая правда жизни кричала только об одном: актёрская жизнь слабо подходила для крепких и предсказуемых отношений.

«Он ведь прав, совершенно прав, — думала Соня, глядя на россыпь московских огней. — Моя жизнь принадлежит не мне, она принадлежит театру. Этот бесконечный марафон без выходных и праздников, когда личное время сжато до крошечных моментов между репетициями и выходами на сцену. А гастроли? Уехать на два, на три месяца в Свердловск или Ташкент, жить на чемоданах в чужих гостиницах и месяцами не бывать дома… Какая семья выдержит такое?»

Она бросила мимолётный взгляд на сосредоточенный профиль Сергея. Он уверенно вёл машину, аккуратно объезжая ямы на дороге, и было в нем столько надёжности и простого, настоящего мужского тепла. Соне стало почти физически больно от этой мысли, что её мир может разрушить эту идиллию. Ведь за кулисами её ждал не только каторжный труд, но и целый вихрь соблазнов.

«Театр умеет кружить голову, — нехотя призналась себе девушка, и Элеонора Аркадьевна в её мыслях лишь молча, согласно кивнула. — Вокруг всегда будут крутиться элегантные, холёные мужчины — режиссёры, драматурги, столичные чиновники и влиятельные поклонники. Будут букеты с записками, приглашения в изысканные рестораны, неприлично дорогие подарки, от которых порой так трудно отказаться, чтобы не прослыть высокомерной гордячкой. И каково будет Сергею, простому таксисту, видеть всё это? Терпеть шепотки за его спиной, ловить на себе презрительные взгляды моих коллег?»

Соня тихо вздохнула и прислонилась лбом к прохладному боковому стеклу. Жёлтые блики фонарей продолжали расцвечивать салон «Волги», словно театральные софиты. Она понимала, что впереди их ждёт непростой путь, полный испытаний на прочность. Но глядя на сильные руки Сергея, уверенно лежащие на руле, она вдруг отчётливо осознала: она сделает всё возможное, чтобы этот надёжный человек никогда больше не чувствовал себя лишним в её яркой, но такой шальной актёрской судьбе.

— Знаешь, Серёжа, — тихо нарушила молчание Соня, глядя на убегающую вдаль дорожную разметку. — У тебя удивительная мама. Мне с ней было так легко, будто мы с ней сто лет знакомы. Я ведь перед поездкой ужасно волновалась.

Сергей улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги, и крепче сжал баранку.

— Она у меня мировая, это правда, — ответил он, и в его голосе прозвучала гордость за мать. — Но волновалась ты зря. Мама, как твой автограф получила, только о тебе и говорила. А уж после твоих слов про Таганку и Высоцкого она тебя окончательно в ранг святых возвела, — рассмеялся он. — Так что ты теперь у нас практически новый член семьи, официально одобренный, заметь.

Соня негромко рассмеялась, поворачивая к нему голову. В полумраке салона её глаза блестели как-то по-особенному, тепло и доверчиво.

— Я рада, — чуть смущенно сказала она. — Честное слово. В моём театральном окружении всё выглядит как-то более сложнее. Постоянно нужно держать марку, оглядываться на чужие мнения, слушать замечания коллег… А у вас дома я впервые за долгое время почувствовала себя просто обычной Соней. Без ролей и репетиций.

Сергей удивлённо перевёл взгляд на неё. От его недавних сомнений не осталось и следа. Ему стало совершенно не важно, кто она на театральных подмостках. Главное — прямо сейчас эта потрясающая девушка сидела рядом с ним в его «Волге», и она была так близко, что стоило лишь протянуть руку.