В деревне ребята были в обед. Договорившись встретиться на следующий день, сразу же разбежались по домам.

Увидев Лёньку в грязной и рваной одежде, дед испуганно оглядел его с головы до ног и прошептал:

– Г-грохнулись?

– Да, но не сильно. Дождь как хлынул!

– Цел? Ничего не болит? – Дед подошёл поближе и протянул руки, словно собираясь ощупать внука.

Лёнька отодвинулся и буркнул:

– Ты чего! Говорю же – царапины только.

– Ну и хорошо. – Дед отвернулся и с облегчением выдохнул. – Беги в душ, – сказал уже спокойным голосом.

Лёнька помчался в дом за одеждой, но, заметив на крыльце корзинку, а в ней несколько грибов, остановился. Дед вроде не собирался в лес.

– Ты за грибами ходил? – крикнул он.

Дед подошёл и тоже уставился на корзинку.

– Ходил.

– А чего так мало набрал? Больше не нашёл или дождь выгнал?

– Нашёл, только не грибы…

– В смысле?

– В смысле… – растерянно пробормотал старик и, словно очнувшись, продолжил: – Дождь, говоришь? Так здесь только брызнуло чуток. А за грибами я завтра схожу. Суп-пюре сварим из грибочков. Ты такого никогда не ел. Да и на пельмени можно набрать. Не слышал небось: пельмешки из сыроежки?

– Пельмени в магазине бывают только с мясом, – скривился Лёнька, – но они невкусные.

– Ну-ну, посмотрю, как ты будешь уметать домашние грибные пельмешки, да со сметанкой! – рассмеялся дед, но тут же добавил грустно: – Если бы не грибы да ягоды, не знаю, как бы выжили в войну.

После обеда они взялись разбирать старый курятник. Лёнька с удивлением поглядывал на деда, который отвечал невпопад и раз за разом ронял на ноги доски. Иногда он морщился, присаживался на скамейку и сидел, уставившись куда-то вдаль. Потом резко вставал и, не осмотрев место ушиба, уходил в сад. Там долго бродил между деревьями, поглаживая шершавые стволы и что-то шепча, словно рассказывая им своё наболевшее.

Лёнька некоторое время наблюдал за ним молча, наконец не выдержал:

– Дед, ты чего такой? Не заболел? А то давай я сам разберу эту рухлядь.

– Не заболел, – криво усмехнулся дед, – уберём вместе, немного осталось.

– Как хочешь. Моё дело предложить.

– А моё – отказаться, – машинально добавил дед, сразу же вспомнив семейную присказку, и, словно очнувшись, рассмеялся.

Услышав смех, Лёнька успокоился и снова принялся за работу.

После ужина дед остался дома, а Лёнька отправился жечь ненужные доски от разобранного сарая. Бросив в костёр последние гнилушки, он взял палку и принялся ворошить костёр, чтобы тот прогорел быстрее. С непривычки Лёнька устал, хотелось быстрее помыться и ухнуть в постель, но тлеющий костёр оставлять нельзя.

Со стороны реки раздался лай и сразу же смолк. Лёнька прислушался – было тихо. Неожиданно он поймал себя на мысли, что оглушающая тишина деревни больше не раздражает, а даже нравится. Усталость, только что разламывавшая тело, куда-то пропала, и захотелось просто посидеть у костра. Он притащил рассохшийся стул, уселся верхом и огляделся.

Из-за разлапистых деревьев поднималась громада тёмно-синего неба, образуя над головой купол, усеянный звёздами. Костёр тихо потрескивал, раздвигая вечерние сумерки и обволакивая пространство дымным коконом. Медленно вращаясь, кокон тянулся в небо, словно пытаясь донести горящие искры до мерцающих в вышине холодных звёзд. В какой-то момент кокон даже отрывался от костра, и тогда казалось, что вот-вот устремится он в свой последний полёт и сольётся воедино с недоступными, но такими манящими светилами. Но искры гасли в самом начале пути и серым пеплом возвращались на землю.

Лёнька наблюдал за игрой света, снова рисуя в воображении – нет, не огнедышащих драконов, как в детстве, – а собственное будущее. Потом усмехнулся своим фантазиям и огорчённо вздохнул.

Но, несмотря на разочарование, сейчас ему было так спокойно и уютно, что невольно вспомнились слова Бунтаря, и он подумал, что не такая плохая идея – жить в деревне. Оценив только что освобождённое от гнилья и хлама пространство, прикинул: а ведь здесь можно сделать отличную спортивную площадку! И удивился своим мыслям.

Лёнька ещё долго наблюдал за гаснущим костром и за мечущимися между головешками сполохами, потом закидал его землёй, встал и пошёл в летний душ. Сполоснулся и помчался домой.

Дед не спал. Он сидел за столом, подперев кулаком подбородок и уставившись в окно.

– Дед?

Тот молчал.

– Дед!

Старик словно очнулся, посмотрел на Лёньку и проворчал:

– Ты чего так долго? Обмылся?

– Да.

– Тогда иди спать.

Лёньке лень было даже разговаривать, он прошёл в свою комнату и рухнул на кровать.

А старик долго сидел на кухне, не включая свет и наблюдая, как мерцают на небе равнодушные звёзды. После сегодняшней находки воспоминания тяжелили голову, снова затягивая в водоворот давних событий…

ИЗ ШКОЛЬНОЙ ТЕТРАДИ

Наверху загрохотало. Я насторожился и отполз в дальний угол. В погребе хоть и полумрак, но у фрицев есть фонари. Снова послышался шум, даже не шум, а грохот. Я вжался в земляную стену и прислушался… И тут чуть ли не на голову мне в погреб свалился Воронок.

Увидев друга, я выдохнул и заворчал:

– Ты чего прёшь как танк? Грохот на всю деревню. Не можешь тише? Фрицы, поди, ещё шарятся по избам, сейчас пальнут трассерами, мало не покажется.

Воронок только отмахнулся.

– Наткнулся на кадушку. Как твоя башка? Лучше?

– Отпустило чуток. Разведал?

– Да. Всех закрыли в амбаре, что на колхозном поле. И Буц там. Что делать будем?

– Чёрт! Говорил же, что надо в лес драпать. – Я застонал, сжимая ладонями виски и пытаясь унять вновь накатившую волну боли.

После контузии голова болела почти постоянно. Но иногда внутри начинал бухать колокол, и я сходил с ума и от боли, и от гула.

– Как уходить, когда в деревне остались старики да дети? Что с ними в лесу делать? – зашептал Воронок, поглядывая наверх и выковыривая из дырки в солдатском ботинке застрявшие там куски дёрна.

– Как, как… Приноровились бы. А теперь что? Сожгут всех!

– Малых, поди, не тронут…

– Ты сам-то в это веришь? Вспомни Сидоренковых. Всю семью положили, а ведь Колян только замахнулся на фрица. А тут партизана раненого нашли у тётки Фроси. Точно сожгут и людей, и деревню. Они же драпать собрались, бесятся от злости.

– Сожгу-ут… – со всхлипом выдохнул Воронок. – Мамка тоже там… В амбаре… – Он помолчал немного и, глядя в сторону, спросил: – Ты свою-то похоронил?

– Да. Буц помог яму выкопать за домом. В рогожу пришлось завернуть. Так и закопали. Наши придут – гроб сколочу. Перенесу на кладбище мамку.

– Михась, ты это…

– Нормально я. Отмучилась. Теперь хоть не узнает, что батя погиб. Пал смертью храбрых! Так написали в похоронке…

Я стиснул зубы и поднял голову, пытаясь загнать назад предательские слёзы. Лунный свет проникал сквозь пробитые осколками доски, и от этого они выглядели странно и страшно.

Воронок тоже посмотрел на небо и шепнул:

– Слушай, Михась, надо до рассвета наших вызволить.

– Как? – Я незаметно вытер рукавом глаза.

– Давай за колхозный сад рванём, там видно и поле, и амбар, да и роща близко. На месте обмозгуем.

– Давай.

Мы выкарабкались и, пригнувшись, помчались к яблоневому саду. Добежав до первых деревьев, упали на землю и замерли.

Здесь было намного холоднее, чем в погребе. Нас трясло то ли от холода, то ли от страха, то ли от гнева. Густой туман белёсыми пятнами растекался по земле, скрывая нас от чужого взгляда, но сыростью проникая под фуфайки.

– Давай ползком. Тут недалеко тропа, по которой часовые на смену к амбару ходят. Мало ли… – стуча зубами, пробормотал Воронок и, не дожидаясь ответа, почти бесшумно заскользил на пузе между деревьями.

Я двинулся следом. Промёрзлые листья с тихим хрустом лопались под нашими телами, но нам казалось, что звук разносится по всей округе.

Воронок полз легко и быстро. Я еле успевал за ним. Он первым добрался до конца сада и остановился, поджидая меня. Потом зашептал:

– Видишь копну? За ней амбар. Здесь только двое охранников, остальные в роще. В блиндаже окопались, что рядом с офицерским. У фрицев веселуха была, гоняли полицаев в Пролески за сивухой, шнапсом по-ихнему. Патефон крутили. Полицаи девчат из села пригнали. Издевались фрицы над ними, поди, как хотели! Рёв стоял такой, что хоть уши затыкай… Потом вывели, поставили на колени перед окопом и постреляли. Как горох туда девки посыпались… Фрицы поржали и ушли. Даже не закопали…

Воронок замолчал, тяжело и шумно сглотнув.

– Ну и?.. – спустя какое-то время спросил я шёпотом.

– Дополз. Спустился. Пришлось. Вдруг хоть одна живая? Нет… Кровищи та-ам! Вся земля пропиталась. Немчура поганая! – как-то глухо всхрипнул он и снова замолчал.

Я вспомнил тех немногих девчат, что остались в Пролесках, и почти физически почувствовал, как вдавливает меня в землю стотонная махина жгучей ненависти.

Воронок резко выдохнул и продолжил:

– За копной, вишь, фриц стоит – караулит. Кожух сверху напялил. Чуть дальше ещё один. В бабскую шаль закутался. Замёрзли, гады, с наших баб стянули одёжу…

Воронок приподнялся и сел, прижавшись спиной к стволу яблони. Я устроился рядом, пытаясь выбросить из головы картину страшного окопа. Не получалось. К горлу подкатил ком глухой злости. Я слегка двинул себя кулаком по голове – боль словно взорвала мозг. Зато пропала картинка.

– Может, зайти с двух сторон да и вдарить им дубиной по башке?

Я отодрал от дерева кусок коры и попробовал его жевать, чтобы хоть горечью заглушить тошноту, вызванную рассказом Воронка.

– Михась! Они же здоровые, как хряки, что на убой ведут. Начнут орать, словно их режут.

– А чего делать-то?

– Думаю.

– Слушай… – Я сплюнул горькую от коры слюну. – А давай рванём к блиндажу и сопрём у фрицев пару шмайссеров?

– Вовсе больной. Надо по-скорому решать, а ты?

– Так вроде дело говорю, – обиделся я.

Воронок притянул меня за рукав и горячо зашептал прямо в ухо:

– Не дуйся, Михась. У тебя голова контуженая, потому и несёшь всякую чушь. Тут надо по-быстрому да по-тихому а ты хочешь бегать полночи то в блиндаж за шмайссерами, то к амбару. А потом вообще шум на всю округу поднять. Там не один блиндаж, а несколько. Сбегутся фрицы, пройдутся очередью, и хана! И нам, и всей деревне…

– Сам ты больной! Кто говорил, что они в блиндаже все пьяные? Можно подползти незаметно и стибрить.

– Они пьяные, но не сонные. Песни орут. Я думаю, надо здесь орудовать. Подкоп сделать под амбаром. До дальней стены охранники не доходят, около двери кружат. Я долго наблюдал.

– Чем подкоп делать? У нас и лопат нет.

– Палками, чем ещё! Вспомни, амбар-то сколотили в поле перед войной. Земля там паханная была, значит, мягкая! Палки надо найти крепкие, а лучше ещё и сучковатые, они больше загребут.

– Может, смотаться в деревню? Там пошарить. На Манькином подворье сараи целые. Там точно есть лопаты.

– А если нет? Пока ты будешь по дворам шуровать, рассветёт. А утром амбар подпалят. Я видел там канистры. Много канистр. И деревню, наверное, тоже сожгут. Надо провернуть, пока темно.

– Ну, давай искать палки! – Понимая, что друг прав, я зашарил по земле.

Воронок скользнул в сторону и через пару минут появился, держа две здоровенные дубинки.

Ползли до амбара долго. У копны сели отдышаться. Осталось совсем чуть-чуть, как вдруг рядом послышался шорох. Тихий такой шорох, словно зверёк юркнул в траве. Мы вжались в сено и замерли..