Денис поднимался по лестнице. Ему это было необходимо: в последнее время он старался так измотать себя, чтобы меньше оставалось сил, чтобы можно было просто повалиться на кровать и уснуть, если удастся…

– Ну зачем ты так… Нет твоей вины… Ты был ребёнком… – утешал женский голос.

– Я был эгоистом, Лена, и не просто эгоистом, а маленьким гадёнышем, ведь я всё понимал, но мне хотелось, чтобы всё было по-прежнему, так, как я хотел… – не соглашался мужской.

– Родной… – не останавливался женский.

– Лена, иди, слышишь, ты опоздаешь, – ещё мягко, но уже с возражением перебил мужской.

– Потерпит… – не сдавался женский.

– Я норм, Лена, норм. Посижу малёк и вернусь. Ключи у меня есть. Иди, пожалуйста, мне нужно здесь посидеть одному. Иди, Лена, иди, – отвечал мужской, добавляя к возражению чуть более высокую нотку раздражения.

Женский голос нотку уловил, отступил и согласился:

– Хорошо, но я быстро вернусь! Только ты не сиди здесь долго…

Денис дошёл до голосов. Это оказались соседи по лестничной клетке, точнее, мужской голос был соседом Стасом, а женский – подругой соседа, её Денис видел несколько раз, но имени не знал. Женщина уходила. Но Денис успел поздороваться.

У Стаса месяц назад от инфаркта умер отец – тихий мужчина, рано овдовевший и всю жизнь проработавший в конструкторском бюро на заводе. Умер неожиданно и незаметно: на работе ему стало плохо, вызвали скорую, отвезли в больницу, через несколько дней его не стало.

Стас в это время жил отдельно, правда недалеко. К «предку своему» приходил не редко и не часто, по случаю, да и зачем: Василий Егорович был ещё не старым человеком, сам со всем справлялся – ему не было и шестидесяти.

Стаса вызвали из командировки организовывать похороны. Для сына и соседей эта смерть стала потрясением. Никто и не знал, что Василий Егорович был в больнице. Соседка с нижнего этажа, тётя Соня, сокрушалась: «Жалко Васю, умер, и никого из родных не было рядом».

Денис остановился перед Стасом. Стас сидел на ступеньках, занимая почти всю ширину пролёта. Пройти можно было, но рядом лежали его вещи: куртка, жестяная банка, сумка, телефон. Перешагивать через них было неловко и как-то неприлично… Сосед понял, в чём дело, подтянул к себе только сумку и спросил:

– Ты же Денис? Из сто шестнадцатой квартиры?

– Да.

– За дело дрался?

– Да.

– Помнишь меня?

– Да.

– И я тебя! Садись, Денис, поболтаем по-соседски, по-мужски.

Денис сел. Понимал, что надо сесть. Сосед, не глядя на Дениса, начал:

– Батя мой умер. Умер… Говорю, понимаю и всё равно не верю… Похоронил батю, а не верится, и всё тут… Странно это… Ведь ты никогда не думаешь о том, что родители могут умереть. Знаешь, что это произойдёт когда-то в будущем, но вот так, неожиданно… Мне двадцать восемь, отцу было бы пятьдесят девять, было бы летом…

Он вздохнул, взял банку, глотнул. Предложил Денису, Денис отказался.

– Правильно, – одобрил сосед, – да я ещё и не должен тебе предлагать, по закону… Я напился первый раз в тринадцать лет. Назло бате напился: пить не хотел, но пил, давился через силу, чтобы ему плохо было. Отец пьяных не любил… Он сам не пил никогда, только в гостях – в гостях чуть-чуть и то лишь для того, чтобы на него внимания не обращали из-за этого. А я нажрался… Нажрался, – со злобой надавил на это слово Стас, – потому что батя решил жениться. Привёл женщину, такую же тихую, как он. А я прямо взбесился…

Он хотел глотнуть. В банке ничего не было. Стас запрокинул голову и стал трясти банку над открытым ртом. Упало несколько капель. Их хватило, чтобы продолжить:

– Я ей жизни не давал. А она старалась, очень старалась, и меня это заводило ещё больше. Однажды она напекла гору пирожков – моих любимых, с картошкой. Встречала меня на пороге такая довольная. Говорила так беззаботно, что сейчас будем вдвоём чай пить… А я сердито так прошёл на кухню и стал набирать пирожки с блюда в пакет. Она обрадовалась, спросила, не для друзей ли я набираю. А я ответил, ответил грубо, зло, что для собак набираю бродячих, что во дворе бегают. Она посмотрела на меня, не растерялась, молодец, вытащила из морозилки курицу, положила рядом с пирожками и сказала, что собаки мясу будут больше рады. Я взял и курицу…

Стас замолчал. Денис слушал. Ему стало жалко женщину, жалко Стаса – не того, из воспоминания, а того, кто сидел рядом с ним сейчас и так безжалостно о себе рассказывал. Сосед спросил:

– Ты своего отца знаешь?

Денис опустил голову и отрицательно покачал ею.

– Прости, пацан, спросил, потому что не видел его ни разу, но всё время думал, что ты к нему ездишь на выходные или как-нибудь так… – помягчевшим, почти извиняющимся голосом пояснил Стас.

Такая мягкость после резкости толкнула Дениса на откровенность.

– Отец бросил мать беременной, у меня даже его фотки нет, и как выглядит, не знаю. Мать о нём ничего не говорит, только рассказала, что он забрал всё, даже свои фотографии, ни одной не оставил, – ответил на извинения Денис.

– Козёл! – сухо и жёстко вынес приговор Стас.

Денис промолчал, а потом зачем-то спросил:

– Пирожки на самом деле собакам бросил?

– Нет, с пацанами на футбольном поле сожрали всё до последней крошки. Пацаны пирожки хвалили, говорили, что вкусные. Да, были вкусные… Собакам курица досталась, да и не собакам, а только одной – бегала у поля одна шавка, худющая такая, с рваным ухом, ей и повезло. Схватила и побежала боком – боялась, что отберут. А потом на радостях так понеслась, что смех взял. У неё был хороший день тогда…

Хлопнула дверь. Денис и Стас замолчали. Но кто-то торопливо пошёл не к лестнице, а к лифту.

– Отец тебя ругал за пирожки? – спросил Денис.

– Нет, он вечером хотел со мной поговорить, но я… – Сосед запнулся, глаза застыли, левая щека задёргалась так, что очки затанцевали. – Я… – Стас сглотнул и продолжил: – Я наказывал его молчанием. С самого первого дня, как он привёл Лиду, я с ним не разговаривал: смотрел ему прямо в глаза не мигая, слушал, но ни слова – веришь? – ни слова в ответ.

Стас сжал руками голову так, словно хотел выдавить из неё это воспоминание.

– В сё это время я говорил только с ней, не просто говорил, а хамил, придирался, унижал, а с отцом – молчал. Только когда напился, я с ним заговорил, потом пришла она, я и к ней прицепился, что говорил, не помню – помню, что меня ещё рвало фонтаном и отец поволок меня в ванную, потом в постель. Когда проснулся, никого не было. Не было и её вещей – ничего: ни зубной щётки, ни всяких баночек, ни смешных тапок с котами. Больше я её никогда не видел. Как я, дурак, тогда радовался – победу праздновал! Над кем? Над родным батей?! Над ней?! – Стас опустил голову, ещё сильнее сжал её и, качаясь всем телом, продолжил: – Я её не видел больше никогда, даже имя забыл… А теперь нашёл письмо… Батя, мой батя… Какая же я сволочь, я и забыл, что оболгал её перед ним. Он ни разу… Слышишь, ни разу об этом не обмолвился…

Сосед подавился воздухом, слова застревали где-то у горла, заваливались, но Стас не сдавался:

– Я скотина, эгоистичная скотина, я отнял у отца возможность быть счастливым: с этой женщиной у него могла быть другая жизнь… Понимаешь? – Стас повернулся к Денису и жарко, как помешанный, заговорил быстро-быстро: – Совсем другая… Радостная… Мой батя жил бы рядом с любимой… Дольше прожил бы… Дольше! Наверное, у меня мог бы быть братишка – уже взрослый, как ты! Я бы с ним в гараже машину чинил или мотоцикл. Я в компах разбираюсь, его тоже научил бы. А если, например, сестрёнка, я бы её на плечах катал бы, я бы ей бантики и платьишки покупал, а кружил её так, что она… – Сосед улыбнулся, но помрачнел в ту же минуту. – Что же я наделал?! Ему так повезло с ней, с Лидой, а я всё разрушил… Понимаешь?

Денис посчитал, что его спрашивают, поэтому сразу, не подумав, от неожиданности ляпнул:

– Нет, не понимаю!

Сосед рванул к себе сумку, вытащил исписанный лист бумаги и потребовал:

– Читай, сразу поймёшь! Ну, чё застыл, читай!

Он впихнул листок в руки Дениса, потом вырвал, пробежал по нему глазами, перевернул и, ткнув пальцем, требовательно произнёс:

– Отсюда всё поймёшь!

Денис побоялся ослушаться, поэтому разгладил на коленке помятый листок, – видимо, его читали уже не один раз, – и стал читать. Ровный почерк не сопротивлялся, чернила чуть посветлели, но понять можно было всё:

«…Лидушка, колокольчик мой Лидушка, прости меня, прости. Я обещал тебе так мало, но и из этого малого дать не сумел ничего. Моя самонадеянность это, или слепой оптимизм во мне вдруг очнулся. Но весь этот месяц я надеялся, жил мечтой, что приду домой, а там всё как-то чудесно сложилось. Как в сказке: меня ласково встретишь ты и радостным из комнаты выйдет сын. Простая формула счастья мне не поддалась. Не вышло. Хоть убей, не могу понять, почему не вышло… Ведь все мечтают о счастье! И по теории счастливыми могли стать все: и ты, и я, и мой сын… Ведь это большое счастье – найти человека до такой степени родного, что ты чувствуешь, что ему без тебя и тебе без него уже пусто, страшно, одиноко, попросту нельзя…

Через что я заставил тебя пройти! И ты не о таком мечтала. Прости, прости, трижды прости, что заставил тебя страдать весь этот месяц, прости меня, что заставлял тебя верить в мою глупую веру. Лидушка, ты поняла больше раньше меня. Я не знал ещё тогда, какая ты мудрая и светлая, – догадывался, но не знал.

Светлая, родная, прости моего сына. Я верил, что как отец я добился чего-то хорошего. И тут мимо… Как мне стыдно! Всё, что он о тебе наговорил, знаю, неправда. Я должен был защитить тебя от его лжи, но я молчал. Почему я молчал?! Ведь чувствовал – нельзя молчать, а молчал. Прости меня, предателя, прости, но можно я хоть попытаюсь немного себя оправдать…

Лида, я впервые видел своего сына пьяным, а тебя – кричащей. Не думай, что я вдруг бросился упрекать тебя. Виноват только я. Ты должна была кричать, топать ногами от такой несправедливости. А я должен был остановить Стаса. Лида, в тот момент у меня перед глазами было лишь одно: два самых дорогих мне человека мучаются и страдают то ли по моей воле, то ли по моей вине.

Я не знаю своего сына, а думал, что знал. Я думал, что хорошо подготовил Стаса к твоему появлению, так старался и не сумел. Его молчание – такое унижение, а твои слёзы… Да, Лида, я знал, что ты по ночам плакала в ванной, – я притворялся спящим, не спал я. Эти слёзы говорили мне о моём бессилии. Лида, я уже не знал, как поступить, не понимал и ничего не мог предложить ни тебе, ни сыну.

Однажды я случайно подслушал разговор женщин-коллег обо мне: кто возьмёт, мол, его такого, да ещё с прицепом. Такая обида затаилась во мне за себя, а ещё больше за сына, затаилась и колола. Что в нас не так? Какая-то боль присоседилась от этих слов, и внутри меня неверие в себя тихо срослось с недоверием к себе: «Вряд ли ты, Василь Егорыч, сможешь встретить не только женщину, способную полюбить тебя, но и женщину, способную стать матерью Стасу…» А потом пришла ты, и обида разбилась на осколки, сомнение растаяло и утекло прочь из сердца. Спасибо, родная, спасибо за это…

А я?! Я ничего не дал тебе взамен.

Когда мы собирали твои вещи, я спрятал одну твою книгу – задвинул втихаря за кресло. Прости, украл, получается, украл частичку тебя для себя. Я чувствовал, что всё в последний раз, бесповоротно. Я не увижу тебя, и у меня ничего не останется от тебя. Мне нужна была ты, поверь, только ты, никто, кроме тебя – моего колокольчика Лидушки, звонкого, нежного. Я не мог не оставить у себя частичку тебя, твоего, поэтому украл.

Прости меня ещё и за это… Когда ты уронила стул, я сдуру попросил тебя быть потише, чтобы не разбудить Стаса. Он был так пьян, что не проснулся бы и от выстрелов ста заряженных пушек. Ты задержала на мне взгляд, и я не смог тогда его понять. Понял, дурак, позже. Ты уходила, уходила насовсем, а я боялся разбудить сына. Я будто показал, кто мне дороже… Лида, смогу ли тебя переубедить теперь, но поверь: и Стас, и ты – всегда со мной, во мне, и сейчас, когда тебя нет, мне нет радости. С тобой я был целым, а сейчас я разбит.

Когда я помогал тебе сесть в такси, я уже был наполовину мёртв… Мне было так плохо, это не описать никакими словами. Господи, почему я ничего не говорил тебе, Лида, почему не умолял остаться?! Почему я положил твои вещи в багажник, почему позволил тебе вот так взять и уехать?! Почему я не валялся у тебя в ногах, почему не остановил эту жёлтую машину?! Ведь внутри меня всё кричало, билось так, словно кого-то держали долго в плену, пообещали свободу, показали её, дали пожить на воле и затолкали снова в подземелье, ещё более глубокое и мрачное. Я сидел на лестничных ступеньках у своей квартиры и не мог войт и, потому что там никогда не будет тебя. Всё будет прежним без прежнего. Помнишь, как ты сказала: «Невыразимое могут выразить только поэты». В твоей книге я нашёл строки о моём невыразимом:

Лида, Лидушка, знай, что конец этого стихотворения – не обо мне. А…»

Письмо оборвалось. Продолжение было, видимо, на другом листе, который держал в руках Стас.

Денис смотрел на лежащую на коленке бумагу, прочитанное оживляло в нём воспоминания об умершем соседе, и картинка не складывалась. Неужели этот человек – невзрачный, скупой в общении, от которого Денис не слышал ничего, кроме быстрого приветствия, в нелепой коричневой куртке, которая, наверное, старше Дениса раза в три, – написал такое письмо?!

Мысли Дениса прервались: Стас взял письмо отца с колена Дениса.

– Твой отец любил свою Лидушку… Сильно любил. – Помолчав, Денис добавил: – И тебя отец любил.

Стас после последних слов затрясся всем телом. Вдох вместе со слезами вырвался на волю. Кулаком сосед вытирал слёзы, норовившие спрятаться в мелких бороздках первых морщин. Мужчина плакал.

Не зная, какие подобрать слова, чтобы утешить, Денис сказал:

– Стихи красивые…

– Красивые, – согласился Стас. – Нашёл их вместе с письмом и её вещами в коробке. Лиды не стало год назад. Отец ездил, оказывается, к ней, уже в хоспис. Она написала отцу перед… Мне батя говорил, что командировки удачные подвернулись. Мне ни-че-го не говорил о ней. А она жила одна и перед уходом захотела увидеть моего батю… Любила, выходит, его всю жизнь… Он проводил свою Лидушку, а я его – нет…

Сосед замолчал, а потом снова заговорил быстро, горячо. Так говорят, когда хотят исправить то, что непоправимо кануло в прошлое. Когда кажется, что сама мечта об этом даёт шанс на прощение:

– Как бы я хотел всё исправить, господи! Всё бы отдал за то, чтобы вернуться в то время, хотя бы на минуту, на секунду, – я бы всё успел! Я бы успел сказать Лиде, что пирожки у неё самые вкусные, что она лучшая, что придёт отец, тоже самый лучший, и мы будем пить чай все вместе…

По лицу Стаса, его закрытым глазам, полуулыбке было понятно, что воображение ещё рисует обманчивое продолжение слов, но ненадолго… Он открыл глаза.

– Отец любил читать. В одной из книг вчера я прочёл то, что отец отметил карандашом: «Будь бдительным! Не подведи себя в настоящем ради будущего! Когда настоящее станет прошлым, уже ничего не исправить…»

Наверное, Стас хотел продолжить, чем-то завершить свою мысль, но на ступеньках появилась Лена. Она сразу всё поняла и мягко спросила:

– Вы всё ещё сидите?! Стас, квартира пустая, могли бы…

– Да как-то я не подумал… – поднимаясь, ответил Стас. – Да мы уже и расходимся.

– Я оставила в машине сумки. Как знала, что лифт сломается. Принесёшь? – Она протянула ключи.

– Конечно! – пряча глаза, ответил сосед.

Он взял ключи, повернулся к Денису и улыбнулся:

– Спасибо, малец, помог мне. Если что, заходи, не стесняйся – я теперь здесь насовсем.

– Конечно, приходи к нам! – подхватила молодая женщина. – Тебя как зовут? Я Лена.

– Денис.

– Вот и познакомились!