– Еще… одна… – Нэский скосил глаза в ту сторону, где болталась сумка с пластинкой Элвиса. Наверняка она была уничтожена, но стоило попробовать.

– Благодарю, – Хироннор даже не посмотрел в сторону сумки. Он нес посла по широкому коридору, в дальнем конце которого виднелась закрытая круглая дверь. Справа от нее в стене была точно такая же, но открытая. В темноту коридора оттуда лился густой темно-желтый свет, формируя на полу ровный цветной сегмент. – Каскадный генератор работает исправно, поле неразрушимо.

Нэского это не слишком интересовало. Он прислушивался к окружению, но пока что не слышал ничего, кроме металлических щелчков – шагов тонких механизированных ног пасема по металлическому полу. Через три десятка шагов стало слышно тихое гудение медицинской камеры, еще через полсотни фоновый гул стал отчетливым. Пасем свернул в боковую комнату, из которой исходило желтое свечение, и положил посла на морф-платформу. Освещение сменилось на темно-фиолетовое, когда по телу Нэского пробежал щуп-луч – признак того, что тело пациента имеет критические повреждения. Посол не боялся: раз он добрался до медицинской камеры в сознании, значит все будет в порядке. А вот то, что должно было произойти после того, как его сломанная спина восстановится, страшило его по-настоящему.

Для вату-жерёса страх был редким ощущением. И именно поэтому каждая встреча с ним была такой неприятной. Привыкнуть к страху Нэский не мог. Само его наличие в определенной ситуации говорило о том, что его вызывает что-то по-настоящему опасное. Что-то способное пробиться через бесчувственность камня. Но, ощущая этот страх, Нэский возвращался в состояние, которое очень ценил и к которому стремился. Он не просто мог чувствовать. Этим своим атрофированным страхом, который ни в какое сравнение не шел с тем смертельным ужасом, который испытывали обычные вату, Нэский делался немного ближе к сородичам. Потому что мог отчетливо представить, что для них означало столкновение с земной музыкой, и это понимание наполняло его состраданием – еще одним чувством, которое он был способен испытывать в ситуациях сильного напряжения.

Нэский прибыл в храм Святой Гала, возведенный на средства вату, чтобы в очередной раз пройти кеното – обряд удушения. Для этого храм постоянно собирал новые записи земной музыки, и для этого Нэский привез одну из них с собой. И теперь вся эта музыка должна была обрушиться на вату-жерёса, чтобы он пострадал и смог передать накопленный эмоциональный опыт остальным вату. Он защитит других от музыки, пропустив ее через свою относительно бесчувственную психику.

Посол не заметил, когда медицинская капсула принялась за восстановление поврежденных тканей, костей и органов. Сконцентрировав все внимание на внутреннем состоянии, он стал готовиться к кеното.

Обряд был построен на основе древнего наказания, которое вату применяли к совершившим особенно тяжкие преступления. Смерть или длительное заключение казались эмпатам слишком милосердными, и они придумали кое-что пострашнее: у преступника отключали способность испытывать некоторые ощущения. Например, слышать определенные звуки, чувствовать запахи, видеть определенные цвета, не ощущать прикосновения к определенным поверхностям. Для эмпата подобное наказание было хуже, чем увечье. Кеното пользовались редко, но именно оно стало для вату шансом на возвращение в Каскад, потому что Клоз придумал способ, как использовать его для блокирования эмоциональной составляющей земной музыки.

Нэский не слышал грохота и не чувствовал новых подземных толчков. Весь храм был подвешен в стабилизирующем поле, которое питалось от самого Каскада. С закрытыми глазами посол произносил про себя слова молитвы, которую придумал сам во время своего первого обряда.

– Забери меня себе, забери у меня всё. Не оставляй ничего. Мне ничего не нужно. Я отдам всё. Забери мое тело, мой разум, мое сознание, мои сомнения и веру. Забери у меня все. Мне ничего не нужно, если взамен ты дашь мне возможность чувствовать без тела, без разума, без сознания. Сделай меня чувством, преврати меня в ощущение, и даже если мне станет больно, даже если я больше никогда не смогу уснуть, я заберу эти ощущения и покажу их Вселенной.

Нэский открыл глаза и увидел, что он висит в пустом пространстве, посреди той самой Вселенной, о которой только что думал. Прямо перед ним вспыхивали крохотные огоньки разного цвета, которые постепенно разрастались и увеличивались. Это выглядело так, словно на изнанку черной материи космоса попали огненные искры из какой-то другой Вселенной, и теперь они прожигали ткань пространства насквозь. Через них, наверное, можно было бы заглянуть в иной мир, но Нэский не мог пошевелиться. Появление каждого нового ожога реальности сопровождалось уникальным музыкальным аккордом, и каждый из этих аккордов сдавливал грудь посла все сильнее, дышать становилось сложно, но вату-жерёс знал, что надо просто продолжать. Он все равно умрет, в этом вся суть ритуала, и сопротивляться не нужно, это лишь продлит страдания. Нэский осторожно втянул столько воздуха, сколько позволяли сдавленные легкие, и постарался расслабиться.

Огненных искр стало так много, что они заполнили все пространство перед Нэским.

– Нам удалось собрать много музыки, – мысль в голове звучала как эхо. – Интересно, которая из них с пластинки Элвиса?

Искры пришли в движение и начали соединяться сначала по две, потом в небольшие группы. Через пару мгновений синтез ускорился до такой степени, что слияние отдельных искр невозможно стало разглядеть. Все яркие огненные точки устремились к общему центру притяжения, на краткий миг в пространстве вокруг Нэского снова стало темно, а затем перед ним вспыхнула огромная голубая звезда. Это произошло совершенно беззвучно, но мозг посла достроил картину и добавил к ней невероятной громкости взрыв, больше всего похожий на перегруженный гитарный риф. Нэский машинально отшатнулся, но это произошло лишь в его сознании, тело осталось висеть там, где его закрепил ритуал.

Звезда пылала голубым пламенем. На таком расстоянии можно было разглядеть отдельные завихрения плазмы на поверхности термоядерного шара. Сверкающие щупальца протуберанцев тянулись в стороны, словно ощупывая пространство вокруг. Один из них рванулся в сторону вату, но в последний момент остановился. Посол мог бы дотронуться до него, если бы сумел протянуть вперед руку. Протуберанец рассеялся в окружающем пространстве, оставив после себя легкий звон ветряных колокольчиков.

Нэский смотрел на звезду прямо, не щурясь. Ее свет был ярким, но совсем не слепил глаза. Испепеляющего жара не было. Узоры пылающей плазмы складывались в бесконечный калейдоскоп, распадались на бессмысленные сегменты, которые затем сбивались в группы, и тогда в их плавной пульсации можно было разглядеть обрывки знакомых образов. Висящий перед звездой вату-камень ждал, что будет дальше, но не заметил, когда именно это началось.

Звезда перестала быть шаром. Она превратилась в сферу, состоящую из множества плоскостей и граней, рассеивающих термоядерный свет. Плоскостей становилось все больше, все они были либо крупными пятиугольниками, либо треугольниками меньшего размера. Фигуры продолжали множиться, пока наконец не превратили звезду в сверкающий стеклянными бликами плосконосый додекаэдр, медленно вращавшийся вокруг своей оси. Голубой свет, лившийся изнутри бывшей звезды, преломлялся на гранях додекаэдра и рисовал на них новые пространства, в которых Нэский увидел бесконечные копии себя в разных ситуациях и местах. Вот он на улице незнакомого города с невысокими зданиями, с неба плавно опускаются крупные хлопья снега, которого не бывает на Каршваре-8. Вот он сидит в салоне какого-то транспортного средства, плывущего в освещенном желтыми фонарями море темноты. В соседней сцене светился и переливался отраженными огнями гигантский диско-шар, и все остальные плоскости тоже были окнами в разнообразные миры.

Нэский знал, что это такое и знал, что будет дальше, поэтому не стал концентрировать внимание на конкретных ситуациях. Вместо этого он постарался набрать побольше воздуха в ставшими крохотными легкие и начал мысленно произносить оставшуюся часть молитвы. Он понимал, что слова упадут на добела раскаленную боль, как капли легкого дождя и не помогут унять страдания, но ему нужно было концентрироваться на чем-то, кроме того, что должно было начаться через пару мгновений.

Додекаэдр перед Нэским стал вращаться быстрее, и от его вращения пространство вокруг тоже пришло в движение, словно оно на самом деле было наполнено воздухом. Додекаэдр постепенно ускорялся и совсем скоро снова стал шаром. Отдельных граней не было видно, теперь посла обдавало порывами раскаленного ветра, вместе с которыми в него входила музыка. Это были песни, собранные послушниками Церкви Святой Гала за последнее время. Их было много, они сливались в какофонию, в которой никто, кроме Нэского не смог бы ничего разобрать. Но вату-жерёс не просто так видел отдельные сцены со своим участием. Его сознание разделилось на столько частей, сколько песен он должен был услышать, и теперь Нэский слышал всю эту музыку сразу, единомоментно. И она возвращала ему возможность быть обычным эмпатом, полноценным вату, эмоциональное восприятие которого настолько сильно, что каждая отдельная песня оставляла глубокие порезы на его сознании. Нэский почувствовал, что больше не может дышать. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как стремительно вращающаяся сфера стала приближаться к нему.

Слова земных песен гудели в голове, мелодии наталкивались друг на друга, ноты сплетались в тугой узел, сдавивший горло, ритмы ударяли в грудную клетку, пробивая ее насквозь. Нервная система посла начала давать сбои, когда высокие ноты отделились от низких и рассекли его плоть. В этот момент бешено крутящаяся сфера из света и музыки достигла Нэского и стала стирать его в порошок миллиметр за миллиметром. Нэский понимал, что должен кричать, но в этом состоянии у него не было рта, а легкие были пусты, поэтому он кричал всей душой до тех пор, пока не стал терять сознание от удушения. За мгновение до того, как он должен был провалиться в небытие, его лицо и фронтальные части мозга были срезаны по крупинкам надвигающейся сферой. Теперь лишь половина тела посла висела в космической пустоте, не в силах сдвинуться с места, дожидаясь, пока бешеное переплетение музыкальных фраз закончит начатое дело. Оставшийся фрагмент мозга все еще мог воспринимать звуки, но уже не воспринимал сигналы от болевых центров. Нэский перестал существовать, но его эмоциональный опыт сохранился.

Когда тело исчезло полностью, светящаяся голубая сфера перестала вращаться и очень быстро распалась на отдельные яркие искры, которые почти мгновенно погасли. В полной темноте, там, где бесчувственный вату только что в очередной раз погиб от того, что земная музыка на несколько минут вернула ему чувствительность, осталось небольшое облако пыли. Оно пульсировало мягким светом и сжималось, начиная вращаться. В нем вырисовывались отдельные области – светлые и темные, вспыхивали небольшие яркие точки, и вскоре крохотная галактика приняла свою финальную – спиралевидную – форму. Галактика несколько раз вздрогнула, по ней, как по поверхности воды, прошла мелкая рябь, и она исчезла, оставив после себя небольшую зеленую точку. Запись на нейронный носитель прошла успешно.

Нэский пришел в себя, но держал глаза закрытыми. Ему не нравилось умирать, но он знал, что так надо. К тому же это была ненастоящая смерть, раз после нее он каждый раз просыпался и снова мог мыслить и действовать. Но ощущение после обряда всегда было ужасное. Липкая смесь страха, беспомощности и желания умереть по-настоящему, но на этот раз быстро и без мучений. Медленное пробуждение всегда сопровождалось обрывками неясных видений, то ли снов, то ли галлюцинаций, в которых смешивались смутно знакомые образы и звуки из теперь уже прошлой жизни. Тело отзывалось на воскрешение мучительной слабостью и полным отсутствием базовых воспоминаний: кто ты, как тебя зовут, где ты… мир становился совершенно новым, нетронутым, но через небольшой промежуток времени память начинала возвращаться. Это было похоже на подъем с большой глубины к поверхности океана, освещенной ярким солнцем. Лучи светила, преломляясь в воде, пронзали сознание насквозь, оставляя на нем ожоги воспоминаний. Подъем становился все быстрее, лучей становилось больше, память взрывалась картинами и сюжетами, лицами, именами, знаниями. Из состояния постепенного уничтожения Нэский пришел в состояние постепенного восстановления. Последним шагом на этом пути был выход из симуляции. Наконец вату-жерёс открыл глаза.

Посол огляделся по сторонам, желая поскорее найти служителя церкви и выпить немного бодрящего тюлобаса, но не смог. Тело ему не подчинялось. Нэский дернулся, попытался сесть, но в ужасе понял, что он не лежит, а висит в пустоте. Симуляция не закончилась. Он возродился на том же месте. Посол попытался дернуться еще раз, стараясь разорвать нейронную связь с симуляцией, но вместо этого почувствовал, как вся Вселенная вздрагивает и трясется. Затем тряска прекратилась, и Нэский увидел, как вокруг него на разном расстоянии вспыхивают все новые и новые музыкальные звезды.

– Кват парават… – подумал вату и мысленно сглотнул ком, вдруг образовавшийся в горле, как горячая синяя звезда. – Я не готов повторять прямо сейчас…

Пространство заполнилось новыми музыкальными фрагментами. Их было так много, что отдельных нот Нэский уже не различал. Это была сплошная стена звука. И пока звезды превращались в додекаэдры, посол лихорадочно пытался придумать, как подать сигнал наружу, чтобы Хироннор мог остановить процесс.

– Кодовое слово! – пронеслось в голове.

Нэский отлично помнил кодовое слово, которое он использовал снаружи около храма. Оно должно было сработать и здесь. Вату-жерёс не ждал ни мгновения и мысленно закричал:

– Спента Мешта! Спента Мешта!

В ответ на его слова весь окружающий космос вздрогнул с такой силой, что Нэскому почудилось, что он потерял равновесие. Звуковые звезды тоже пришли в движение. Они двигались по орбите вокруг вату, постепенно приближаясь к нему, и на этот раз их плазменные протуберанцы обдавали нестерпимым жаром. Что-то было не так, симуляция не должна была пойти на второй круг, новых музыкальных сфер не должно было быть. Нэский мог бы запаниковать, если бы чувствительность, которую он получил в прошлой симуляции, все еще была с ним. Но она осталась там, позади, в моменте, где его виртуальная личность погибла под напором музыкальной бури, получившей форму звезды. И теперь Нэский снова был камнем, который пытался придумать, каким образом ему выйти из симуляции. Он повторил кодовое слово еще несколько раз, но в ответ на него Вселенная лишь дрожала. Посол видел, как вокруг вспыхивают все новые звезды, а затем начинают приближаться к нему. Сперва медленно, а затем быстрее и быстрее. И хотя он понимал, что это симуляция и смерть в ней тоже симулированная, ощущения от нее были реальными, чудовищными. Их хотелось избежать любым способом, потому что сколько ни умирай, к смерти не привыкнешь. Нет во Вселенной существа, которое, вернувшись из мертвых, спокойно отнесется к новой смерти.

Звезды заключили Нэского в кольцо, а затем стали собираться в сферу, закрывая все новые и новые области вокруг посла. Пошевелиться он не мог, выбраться из симуляции тоже. Обычно выход был с другой стороны этого опыта, поэтому теперь Нэский мог лишь проговаривать в голове слова молитвы и надеяться, что он умрет быстрее, чем мучения сведут его с ума. В мыслях вдруг всплыло лицо Клоза. Брат был автором симуляции, и ему надо будет обязательно рассказать об этом отклонении. Если Нэский все еще будет способен говорить после того, что с ним должно случиться.

Столько музыки еще никогда не обрушивалось на посла сразу. Здесь было всё – от африканской эстрады, которую на Земле обычно распространяли на магнитных пленках, до японского нойза, босановы, немецких народных песен, транса, пост-рока и кват знает, чего еще. Каждая песня, каждый трек, способный выжечь синапсы любого вату, на Нэского действовал немного иначе. Он тоже погибал, но не так быстро, как его чувствительные сородичи. Сначала к нему возвращалась возможность испытывать ощущения, которой он был лишен. И только после этого его вновь обретенная эмоциональная половина личности мучительно умирала – задыхалась от нежности, грусти, страсти, боли, страха, тоски, ярости и всех остальных переживаний, заключенных в земных песнях. И умирая, она забирала с собой вторую – бесчувственную – часть. Но в этот раз обряд пошел не по плану, Нэский понял это сразу, как только увидел, что музыкальных звезд несколько. А когда они окружили его непроницаемой огненной сферой, он пришел к выводу, что этот опыт будет не просто особенным, а, возможно, последним. Но даже если он потеряет рассудок, даже если уже не воскреснет, или воскреснет в виде какого-нибудь бессмысленного желе, он должен пропустить через себя всю эту музыку, чтобы его нейрослепок могли использовать остальные вату.

Звезды придвинулись еще ближе. Они стремительно вращались, и Нэский чувствовал, что он находится практически внутри настоящей звезды. Его плоть начала светиться, а затем вспыхнула, за ней следом сгорели мышцы, кости и органы. Но сознание продолжало быть, отказываясь отключаться. Вату-жерёс снова перестал быть камнем, он почувствовал всё, что пытались сказать ему смертельные, но такие красивые песни с маленькой беспомощной планеты. Он ощутил каждый оттенок эмоций, спрятанных землянами в музыкальных капсулах. Он пережил каждый аккорд, каждый такт, каждую фразу, каждую песню. Он принял миллиарды ударов острыми слогами, раскаленными метафорами, тяжелыми рифами, стремительными ощущениями и вдруг осознал, что понимает слова каждой песни на любом земном языке. Смысл песен стал ему кристально ясен, и от этого стало еще больнее. Радость была слишком яркой, грусть слишком темной, решимость слишком рвущейся в бой.

Сфера из музыкальных звезд сжалась вокруг Нэского и поглотила его целиком. В яркой вспышке безупречно белого света вся симуляция пошла волнами, затряслась и рассыпалась на бесчисленные осколки, в каждом из которых бесконечным фракталом повторялась последняя мысль посла перед тем, как он перестал быть: «Я чувствую всё».