Мы вышли из кельи, миновали яблоневый сад, где пчёлы уже отгудели своё, и углубились в старый парк за храмом. Дорожка вилась меж вековых лип, в тени было прохладно, пахло прелой листвой и сыростью.

— Озеро у нас особое, — начала приставленная к нам пожилая монахиня, когда деревья расступились и впереди блеснула тёмная гладь. — Святым его прозвали не зря. Предание идёт от самого основания обители. Говорят, явился тут старец, испил воды и сказал: кто первый глоток сделает — забудет все печали свои. Кто второй — память обретёт такую, что всё с младенчества вспомнит, все грехи, все радости, все лица, что когда-либо видел.

Она остановилась у самого берега, где вода подступала к замшелым камням. Озеро было небольшим, но глубоким — вода казалась чёрной, лишь у поверхности отражалось вечернее небо.

— А третий глоток, — продолжала монахиня тише, — только тот делает, кому терять уже нечего. Выпьет — и уходит. И никто его больше никогда не видит. Куда уходит — неведомо. Может, в иной мир, может, в воду эту навсегда…

Она перекрестилась. Смородин хмыкнул, но промолчал. Я смотрел на воду — неподвижную, густую, как расплавленное стекло. В голову лезли мысли о хронологиях, о параллелях, о том, не портал ли это случайно. Но вслух ничего не сказал.

Монахиня помедлила, потом показала на старую дубовую дверь в склоне холма — я её сперва не заметил, так плотно облепил дверь плющ и вросла она в землю.

— Там, — кивнула она, — лестница вниз, к самому истоку. Озеро сверху — это так, вода для хозяйства. А святыня наша под землей. В древности, сказывают, была там пещерная церковь, ещё от первых иноков. Да ключи её подтопили — теперь вода стоит. Но в засуху, бывает, уходит. Тогда видно дно и можно пройти туда, куда обычно нельзя. Старицы говорят, для того и затворы делали, чтобы в случае опасности спускать воду и прятать людей либо утварь. Ныне те затворы не трогают — боятся, что заклинит.

Она достала из-под рясы ключ на простом кожаном гайтане.

— Матушка игуменья велела допустить вас. Не каждому такое благословение, господин Ангел. А просто так, без спросу, сюда не ходят. Ключ один, у неё хранится.

Она отперла тяжёлый висячий замок, дверь со скрипом отворилась. Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то ещё — ладаном, что ли, или старой известкой. Монахиня зажгла свечу, прикрывая огонь ладонью, и шагнула внутрь. Мы за ней.

Ступени, вырубленные в камне, уходили вниз. По стенам сочилась вода, блестела в свете свечи. Спустившись шагов на двадцать, мы оказались в небольшой пещере. Посреди неё, в каменной чаше, бил ключ. Вода переливалась через край и уходила куда-то в щель, в темноту. На стене, над чашей, угадывалась древняя фреска — лик Спаса, наполовину смытый, едва видный.

— Вот он, исток, — шепнула монахиня. — Та самая вода. Тут и пейте, матушка игуменья велела вам дозволить, — сказала монахиня, достав из-под рясы небольшой ковшик на длинной ручке. — И во флягу набрать можно. Оно, ежели забыть… не всегда с одного раза получается. Память наша — такая дрянь, как вцепится в сердце, так хуже иной собаки!

Монахиня поморщилась, словно от застарелой боли.

— Вам, сестра, не помогло? — понял я?

— Помогает, — она вздохнула, — только нена́долго. Видно, Господу угодно, чтобы я жила и помнила все сотворенное по молодости, по глупости… Вам того знать не надо, то мой крест.

Смородин покосился на меня. Я кивнул и спросил, стараясь, чтоб голос не звучал подначкой:

— Кто первый?

— Давай ты, господин Ангел, — ротмистр чуть отступил, жестом предлагая мне честь или риск — непонятно.

Я взял ковшик, зачерпнул прямо из чаши. Вода была ледяная, будто только что из-под земли. Поднёс к губам, сделал глоток. Ничего не почувствовал — просто вода, чуть сладковатая, с привкусом торфа. Не отрывая губ от края быстро глотнул еще раз, надеясь, что сестрица ничего не заметит, я ж по легенде хотел забыть, а не от склероза полечиться… Второй глоток был ровно таким же. Я замер, прислушиваясь к себе. Печали? Не помню, чтоб были особые. Память? И так всё помню, даже слишком. Никаких видений, никаких провалов. Обычная вода.

Передал ковшик Смородину. Тот пил осторожно, с достоинством, потом тоже замер на мгновение, прикрыв глаза. Открыл, пожал плечами.

— Водица как водица, — сказал он. — Холодная, правда.

— А что ж вы хотели? — улыбнулась монахиня. — Чудо не каждому является, и не сразу. Может, через год явит себя, может, через десять лет. А может, оно внутри уже работает, просто вы не замечаете.

Она взяла с полки флягу, ловко наполнила её из чаши, трижды перекрестила и вернула.

— Храните. В трудный час пригодится.

В последний раз перекрестилась на фреску, погасила свечу, и мы поднялись наверх. Монахиня заперла дверь, спрятала ключ под рясу.

— Пойдёмте, — сказала она. — Матушка велела передать, что запись в книге уже сделана. И благодарность вам, господин Ангел, от всех сестёр.

Я кивнул, но думал о другом: о трёх глотках, о воде, которая может стереть или воскресить память, о затворах на дне, о том, что в этом мире всё возможно. И о том, что Ксения где-то там, в лесу, идёт к своей гибели, а я всё ещё ищу ключи.

— Едем, — сказал я Смородину. — Надо успеть до темноты.

Мы зашагали обратно по тропинке, и за спиной осталось только чёрное озеро, под которым, глубоко внизу, в каменной пещере, всё так же бил ключ. И где-то там, на дне, ржавели древние затворы — на случай, если святыню придётся прятать.

* * *

— Нам нужна теплая одежда, — сказал я, — и запасные комплекты для Ксении и Маши. Два фонаря с запасом масла и огниво. Паек на сутки, на четверых. Крепкие сапоги. Пара саперных лопаток…

— Ну, все это можно раздобыть у меня дома. Кроме вторых женских сапожек. Одни можно с Дуньки снять, она за двадцать копеек их еще почистит, и завернет… Но у Дуньки лапа крестьянская, Ксения Андреевна в таких ноги до колен сотрет… Если только портянки…

— Вторые я у Катерины возьму, — кивнул я, — про портянки дельная мысль.

… Что я еще упустил? Аптечку? Оно бы неплохо. Вот только аптечный набор этого времени включал не жгут, одноразовый шприц с противошоковым и тонометр, а слегка другие вещи: нюхательные соли (хорошо при обмороках, настолько хорошо, что у Ксении наверняка есть с собой. Да и у Маши тоже), свинцовая примочка — он синяков, касторовое масло — слабительное, карболка (иными словами — фенол. Зачем? Я обалдел, когда узнал что это был самый обычный антисептик. Сразу припомнились мемы о суровых челябинских мужиках…). Еще там были опий, кокаин и «гофманские капли» (эфир на спирту), сушеная ромашка, скипидар, хинин и марля. Короче, проще не морочиться. С легким повреждением человек вполне дотянет до поверхности, а против чего-то серьезного такой набор не спляшет.

— Что ты собираешься делать? Ночное бдение на кладбище?

— Фантазии у тебя какие-то нездоровые, — фыркнул я, — едем. Сначала ко мне, потом к тебе. По дороге все объясню.

— Подземный ход? — Смородин развернулся всем телом и уставился на меня пристально, с сомнением в глазах… словно я ему заявил, что у свиньи два рыла и она умеет летать. — Ты хочешь сказать, что отсюда, прямо в ту самую сторожку, где сидит… тьфу, пропасть, будет сидеть Ксения Андреевна, имеется лаз под землей?

Я кивнул.

В темных глазах ротмистра читалось недоверие даже не к информации, а к моей вменяемости.

— Что конкретно тебя смущает, Гриша?

— Дай подумать. Да все! Подземный ход из монастыря прямо в нужное место — и ты об этом молчал, пока в тебя стреляли на мосту, а меня травили на рынке… наверняка не один раз! Ты либо тронулся рассудком, либо неизвестно по какой причине любишь умирать. Может ты от этого кефтеме имеешь?

Я усмехнулся. Кефтеме… Экстаз, благодать. почти оргазм — если приземленно.

— Гриша, ты под землей когда-нибудь ходил? Кроме как до твоего Механического Дзена и назад?

— Ну, если подпол считается…

— Не считается.

— Тогда нет. А что с этими ходами не так?

Я усмехнулся. Ротмистра ждал большою сюрприз и мне не хотелось его портить.

Сашка правил молча, только изредка понукая лошадей. Дорога виляла между кустов, ныряла в низины, карабкалась на пригорки. Я смотрел по сторонам и ничего не узнавал.

В моём времени здесь было шоссе — четыре полосы, асфальт, бетонные отбойники. Джип Алехина на скорости сто двадцать пролетал этот участок за мгновение. Сейчас мы тащились по кочкам уже час, и вокруг была только трава, ива, да Волга, которая то открывалась, то пряталась за поворотом.

— Далеко ещё? — спросил Смородин сзади.

— Не знаю, — ответил я честно.

Я правда не знал. Всё было чужое. Холм не той формы, берег не так повёрнут, кусты растут где попало. Я уже начал думать, что мы зря сюда свернули, что я все перепутал, дурак…

Сашка объехал лужу — жирную, в ней отражалось летнее небо и мокли конские яблоки, бричку мотнуло на ухабе так, что Смородин сзади выматерился сквозь зубы. Я поднял голову и замер от чувства дежа вю… или чего-то чертовски похожего.

Склон. Изгиб берега. Та самая линия, где земля обрывается к реке — я её тысячу раз видел в прошлой жизни, но сейчас она была другой. Живой?

И вдруг — на секунду, на миг — реальность сдвоилась. Сейчас: трава по пояс, корявые кусты, старая ива косматой башкой свесилась к воде, солнечный свет золотит верхушки. И одновременно — будто плёнку наложили: провал асфальта, рваные края, огрызки арматуры торчат из земли, как гнилые зубы, жёлтая глина из-под дорожной насыпи. Две картинки наложились, и проступил объём. Как в детстве, когда зажмуришься, потом резко откроешь глаза — и мир вдруг становится больше.

— Стой, — сказал я тихо.

Сашка не обернулся. Лошади шли, помахивая хвостами, им не было дела до моих видений.

— Стой! — крикнул я громче.

Сашка глянул на Смородина. Тот коротко кивнул — и Сашка натянул вожжи. Бричка остановилась, только рессоры скрипнули жалобно.

Склон оврага оказался круче, чем выглядел сверху — глинистый, скользкий, ноги разъезжались, норовили уехать вперёд головы. Я хватался за ветки — они выдирались с корнем, за корни — они рвались, осока резала ладони, оставляла мокрые, липкие полосы. Воздух здесь пах иначе — сыростью и прелью.

Метров через пять нашлась площадка, будто специально вырубленная в склоне — неестественно ровная, не природа так постаралась, человек. И в ней — дверь… Была бы круглой, непременно припомнил бы хоббитов из Шира, уж больно низкая. Чтобы войти в такую, мне пришлось согнуться чуть не пополам.

Дверь была наскоро сбита из горбыля с обзолом. Кора местами облупилась, а щели — в палец толщиной зияли открыто и насмешливо. Древесину кое-где уже тронула гниль, проморить ее никто не позаботился — но на ощупь дверь была крепкая. Пожалуй, плечом такую не выбьешь.

Я глянул на петли. Ржавые, но держат мёртвой хваткой. Интересно как: доски светлые, пахнут смолой, недавно сколоченные, ещё обрезь не обтерлась. А петли старые, проржавевшие насквозь, с чужой двери, с чужой жизни.

Странно? Да нет, вспомнил я, обычно. Железо сейчас дорого, потому что мало его, хорошего то железа, а плохое на петли не годится.

Хорошие петли просто так не бросят, не выкинут. Снимут, отскоблят, смажут и поставят на новую дверь. Сектанты, видно, так и сделали — сняли с какой-нибудь сгнившей сарайки, скрутили ржавые болты и приладили сюда. Зачем добру пропадать? Добро не пропадает, добро переезжает с места на место.

Замок был под стать: амбарный, тяжёлый, дужка толщиной в палец — такой и ломом не возьмёшь.

Сверху Смородин крикнул:

— Нашёл?

— Давай сюда!

Он съехал по склону, чертыхаясь и цепляясь за корни. Подошёл, оглядел дверь, прикинул проём. Потом коротко бросил наверх:

— Сашка!

Тот уже спускался — с хозяйской тростью в руках.

Я не успел съехидничать, на кой ротмистру в подземном ходу тросточка, чай, не бульвар… И хорошо, что не успел. Сашка присел перед замком, вставил наконечник между дужкой и корпусом, надавил коротко и точно — будто сто раз до этого делал. Замку ничего не сделалось, такой и веслом не расшибешь — а вот засов скрипнул — и гвозди мгновенно повылазили из дерева. Взззхоббит, однако… Не зря мне Шир вспомнился.

— Коней распряги, спутай и пусти на лугу пастись, — безразличным тоном распорядился ротмистр, — Жди здесь. Может, завтра вернёмся, может, раньше — как повезёт.

Сашка кивнул и полез наверх. Спорить он и не подумал.

Смородин глянул на меня:

— Ну, открывай.

Я взялся за ручку — железную скобу, вбитую в доску. Потянул на себя. Дверь не поддалась — прикипела за годы. Рванул сильнее — она пошла тяжело, царапая суглинок

Изнутри потянуло холодом и сыростью.

Меня передернуло — надо быть отмороженным даже не на голову, а на все тело, чтобы добровольно залезть в эту бутылку с узким горлом… Интересно, как на меня посмотрит Ксения, если в сторожке дизайн примерно такой же? И как далеко пошлет? Не придется ли барышню ээээ… связывать?

— Молитву читаешь? — поинтересовался ротмистр.

Я чертыхнулся и полез вовнутрь. И сразу понял: выпрямиться не выйдет. Ход уходил вниз, под уклон — потолок тоже опускался. Попытался вытянуть руку и почти сразу коснулся стены, глина отзывалась холодом даже сквозь пальцы. Черт! Дело не в клаустрофобии, сроду ей не страдал, просто нормальному человеку не может нравиться идея путешествия по… прошу прощения, прямой кишке.

Долбанутые сектанты… И мы не лучше…

Под ногами что-то звякнуло, я еще раз выругался, переступил и услышал за спиной довольный возглас ротмистра. То, что я чуть не раздавил, показалось ему очень ценным — и как он эту ценность определил наощупь?

Ибо темно тут было как в шедевре Малевича.

Метра через три я почувствовал, что спину уже можно немного разогнуть, — уклон стал положе, свод поднялся. Я остановился, расправил плечи, прислушался. Тишина была такая, что в ушах звенело.

Сзади засопел Смородин.

— Тут всегда так сыро? — спросил он.

— Не знаю, — ответил я. — Сами мы не местные. Деньги и документы остались у экскурсовода.

Ротмистр хмыкнул недоверчиво — а кто бы тут поверил? Про ход я знал, на дверь в холме вывел его точно, как по GPS-навигатору, а внутри, значит, ни разу не был?

Но от комментариев спутник воздержался и я был ему за это благодарен. Вести светские беседы не было никакого настроения — рот мне был нужен для другой цели, я им дышал. Воздух оказался премерзким, сырым, как в погребе, где давно гниет картошка… интересно, только картошка? Смородин завозился сзади, чем-то шкрябнул о металл, к неприятным запахам присоединился еще один — вонючего масла и небольшой рассеянный луч слегка разогнал темноту.

Передо мной сразу выросла длинная нескладная тень и умчалась вперед по проходу, ей было до чертиков любопытно в этом странном месте, в отличие от меня, она ничего о нем не знала и ничего не боялась.

Я протянул руку назад, ротмистр так же, ни слова не говоря, вложил в нее фонарь. И вовремя!

Ход раздваивался. Делился как клетка на широкую часть и узкую. У входа в широкую аккуратными столбиками лежали кирпичи, я, было, решил — укрепляют… Но нет, это я сильно хорошо подумал о сектантах. Кирпичи были крупные, старинные, перемазанные в земле.

Выходит, их тут не клали, а, наоборот, вынимали. И широкое ответвление под аккуратным кирпичным сводом вело как раз в монастырь. Точнее, из монастыря.

— Надо бы проверить, — послышался сзади голос Смородина, — вдруг он прямо в часовню ведет.

Ротмистр говорил дельные вещи, но я покачал головой. И времени не было, и — из широкой части ощутимо тянуло даже не сыростью, а стоячей водой. «Ключи подтопили», — вспомнил я монашку. Интересно, куда денется вода через сто с лишком лет? Уйдет на нижние горизонты? Мы с Алехиным тут прошли легко, даже ноги не замочили. А сейчас — только вплавь.

— Потом. Как время будет.

Дальше картина была не такой веселой. Богом хранимые еноховцы то ли полагались на веру больше, чем на здравый смысл, то ли просто руки им господь другим концом вставил — и в другое место.

— Вот ведь затейники… И не лень им было такую дичь творить? — пробормотал ротмистр.

Свет масляных фонарей вырвал из темноты только то, что было в двух шагах. Дальше — дрожала стена живого чёрного воздуха и двигалась следом, куда бы мы ни повернули огонь. Пламя в плошках горело ровно, без копоти, но слабо.

Крепь оказалась рукожопской: кривые жерди, горбыль с корой, кое-где просто неокорённые стволы, поставленные на попа. Стояли они неровно, который под наклоном, который уже просел и почти вывернулся и держал потолок либо волей Господа, либо с его же попустительства… Верхняки прогнулись под тяжестью земли, казалось, что вся толща земли вот-вот ляжет нам на головы. Между жердями зияли щели — чёрные, пустые, в них уходил свет и не возвращался. Я провёл рукой по одной — пальцы нащупали холодную землю за досками, сырую, липкую.

— Но крепь хотя бы есть, — попытался успокоить меня Смородин, — хотя бы такая…

— Это здесь, — безжалостно обломал я его фантазии, — дальше будет хуже.

Высота хода была разной. В одном месте приходилось пригибаться, в другом можно было выпрямиться во весь рост, но ненадолго — потолок снова уходил вниз, будто ход дышал, сужался и расширялся без всякого смысла. Ширина позволяла разойтись двоим, но только боком. Идти приходилось гуськом.

Холод пробирал сразу. Под землёй он был не такой, как наверху — плотный, тяжёлый, он облегал тело и не отпускал. Дышалось пока нормально, но чувствовалось, что воздух мёртвый, долго стоит без движения. Пахло сырой землёй, гнилым деревом и ещё чем-то кислым, то ли грибами, то ли старой водой, которая давно не видела света.

Фонари качались в такт шагам, тени прыгали по стенам, и казалось, что крепь шевелится. Жерди то выступали вперёд, то уходили назад, и нельзя было поручиться, что через минуту одна из них не упадёт.

Мы шли молча. Только сапоги хлюпали по глине, да изредка кто-то задевал плечом стену, и тогда с потолка сыпалась мелкая труха. Разговаривать не хотелось. Мерзкое предчувствие набирало обороты.

Впереди было больше пятнадцати километров и я мог только догадываться что это будут за километры. Забегая вперед — большинство моих догадок не оправдались. Но нам и меньшинства хватило по самое горло. Едва с головой не накрыло!

* * *

В местности, где автор имеет удовольствие проживать, такой ход был, правда, к сектантам не имел никакого отношения, вырыли его аж в смутное время, укрепили основательно, сосной — но за прошедшие века сосна сгнила и попытка пройти по нему хотя бы километр закончилась плохо. Настолько плохо, что сначала был вызов спасателей, потом много тяжелой работы для ребят… а потом нас, малолетних балбесов, долго ругали, а ход забили всем что под руку попалось, а поверху — добавили цемента.