— Вы уверены, Григорий Иванович? — услышал я чей-то голос, сухой, официальный. — Источник надежный?

— Абсолютно, — Смородин не ерничал, он был спокоен и хладнокровен как гадюка. — Она связана с кружком, который печатает и распространяет прокламации. В имении у нее бывают самые отъявленные смутьяны. Нужно брать. И быстро.

— Хорошо, — говорит тот же голос и в отражении полированного стола на миг мелькают ухоженные, пышные бакенбарды. — Подготовьте план. Но… осторожно. Без лишнего шума.

— Слушаюсь.

Видение рассеялось так же резко, как и появилось. Я стоял на дороге, держа в пальцах крупинки табака. Смородин смотрел на меня с нескрываемым любопытством.

— Ну что? Сработал мой «ключ»? Что вспомнили?

Я медленно вытер пальцы о полу своего сюртука.

— Вспомнил, что вы жандармский провокатор, ротмистр Смородин. И что на Ксению Трубецкую донесли именно вы. А что план ареста составляли мы с вами. Вместе.

Тишина повисла между нами густая, тяжелая, как смола. На лице Смородина не дрогнул ни один мускул, только глаза сузились, превратившись в две темные, блестящие щелочки.

— О, — произнес он наконец, тихо и почти с восхищением. — Вот это поворот. Значит, не просто барин с провалами в памяти. Коллега. А уж кто из нас больший ублюдок — вопрос философский. Я ее подвел, а вы… вы активно помогали. Хотя, судя по вашим последующим метаниям, потом пожалели. Значит, совесть все-таки заела. Интересно.

Сзади, со стороны моста, громко и отчетливо щелкнул курок.

* * *

Просыпаться было тяжело и, едва открыв глаза я сообразил, почему. Небо за окном с едва отдернутой занавеской было черным, без звезд. Час собаки… С какого перепугу меня вздернуло в такую рань?

Ага… В туалет хотелось, почти нестерпимо.

Кабинет задумчивости располагался в конце длинного пустого коридора, шлепать по холодному полу босыми ногами было тем еще удовольствием, но зато я проснулся. Окончательно, чтоб его. Доспать уже не удасться.

Какого черта было водой на ночь наливался?

Я взял свечу и пошарил взглядом в поисках серных спичек. В окно смотрела луна, здоровенная плохо отмытая серебряная тарелка на которой отдельные романтичные личности умудрялись разглядеть лунного зайца, толкущего в ступе порошок бессмертия. Мне там с самого детства виделась только ухмыляющаяся рожа.

Поход в туалет закончился неожиданно. Меня накрыло воспоминаниями с такой интенсивностью и силой, что я привалился к стене, залепленной грязными обоями со странными надписями. Одна из них сейчас маячила перед глазами: «Мамонт. Рост в холке 3,5 метра»…

Тело интенсивно потело и дрожало так, что свечу пришлось поставить на пол.

Великие открытия совершаются внезапно и иногда вот так беспощадно бьют по организму. Оказывается, тело помнит свою смерть. Даже если она произошла в день, которого не было. Который «откатили» назад.

Тело прекрасно помнило, как вчера, примерно в это же время, плюс-минус четверть часа пуля жандарма разорвала мне затылок.

Звон в ушах стих, оставив после себя не мысль, а ощущение — точное, как отчет. Не память ума — память клеток.

Вот оно! Проще пареной репы. Официальную историю — эту кривую бабу-сказительницу — можно заставить начать сказку сначала. Стереть день. А тело не обманешь. Ему что приказ, что отмашка — всё едино. Оно записывает правду до последней точки. До пули в затылок. И когда всё начинается с чистого листа, тело это ворочает, потеет и трясётся, пытаясь тебе крикнуть: «Эй, дурак! Мы с тобой уже умирали!»

Значит, время — не линия. Оно — стопка кальки. Можно смять верхний испорченный лист, взять чистый и перевести тот же чертёж заново. Но если клякса была жирной, её оттиск проступит и на десятой копии. Эта дрожь — и есть та клякса. Оттиск смерти. Не мой — моего тела.

Стало быть, тело — журнал регистрации, который ведёт свой протокол, и плевать хотело на все высшие соображения. А самый верный способ что-то врезать в его подпороговую память так, чтобы не стёрлось при откате — это довести до предела. До того самого импринта, штампа.

Вот и весь ключ. Небесный, блин. Чтобы ЖЕЛЕЗНО запомнить день, которого не было, надо в тот день достоверно сдохнуть.

… Свечу я донес и даже пальцы горячим воском не залил, хотя имел полное право психануть.

Выходило, что вчерашний день, который мне сейчас так четко помнился, был не первым откаченным, а может и не десятым. Просто единственным, который память согласилась вернуть, чтобы — что? Больше я таких фокусов не откалывал и под пули не подставлялся, потому что телу не понравилось?

Похоже на правду.

Но последний разговор со Смородиным с этой правдой не монтировался, он не монтировался вообще ни с чем и ни как. Выходит, я предал Ксению и подставил ее под пули. Предал девушку, за которую влез в эту авантюру со временем — ЗАЧЕМ?

Неужели только для того, чтобы познакомиться?

Как хотите, уважаемые высшие силы, но на такой уровень цинизма и запредельного риска я не способен, заявляю ответственно и готов расписаться кровью на чем угодно, хоть на скрижалях небесных. И собственную душу сдать в залог своей правдивости.

К особняку Смородина я подъехал на двуколке, заплатив двухгривенный. Экономить деньги не было смысла, жизнь все равно закончится раньше, и ее не сэкономить, как ни старайся.

По дороге я наклонился и взял горсть крупного гравия.

…Щелк! — сказал мелкий камешек.

— Дзинь, — отозвалось оконное стекло на втором этаже. Расположение комнат я уже помнил и лупил более-менее прицельно. Обстрел гостиной ничего не дал и я перешел к кабинету.

Щелк… Дзинь… Щелк…

На противоположном краю дорожки появился дюжий парень в лакейской ливрее, вроде бы самый обычный вчерашний лапотный крестьянин, от сохи на время. Но, вооруженный эксклюзивным знанием, я смотрел на него уже внимательнее и видел чуть больше. Прямую спину, шею, привыкшую тянуться, а вовсе не кланяться. Плечи, развитые, но без характерной небольшой сутулости, неизбежной у того, кто привык ходить за плугом. А когда парень подошел ближе, последний квадратик пазла без щелчка, плавно, встал на место: взглядом меня обшарили не гневным, а внимательным и по-хорошему, правильно настороженном.

— Чей-то вы, барин, здеся балуете? — рыкнул лакей.

Я широко улыбнулся. Отыграно было убедительно, не подкопаешься и в прошлый раз я купился с потрохами.

— Унтер-офицер? — спросил я, поймав его взгляд, — или вахмистр?

— Шутить изволите, господин хороший? — спросил «лакей» и как-то очень знакомо, правильно, напрягся.

— Коллега, — фыркнул я, — если вы хотите подраться, чтобы, так сказать, выстроить иерархию, то позовите ротмистра, пусть нам пиджаки подержит…

— Не пойму никак, о чем таком шутите, барин, — парень свел брови, — а хозяин занят. Но велел вас к нему проводить, как только появитесь. Вот только не предупредил, что вы тут с камешками баловаться будете, ровно мальчонка малый.

Я вздрогнул. Один-один? Или что?

Но гадать не было смысла, вскоре все должно было выясниться само.

Парадный подъезд и лестница со вчерашнего дня ничуть не изменились, и девица… Катя или Галя, как там ее, была все той же простушкой. А вот Смородин меня удивил, выскочив навстречу в шлафроке. Не на голое, правда, тело, штаны и сорочка имелись, но по нынешним временам показаться так перед незнакомцем моветон был страшный.

— Утро доброе, — торопливо заговорил он, первым, ломая все мыслимые и немыслимые правила, — хотя можно ли его назвать таким?

Взгляд его обшарил меня не хуже чутких ладоней при личном обыске, на мгновение зацепился за пистолет в прорезном кармане, но не задержался, сочтя эту деталь костюма несущественной.

И уставился прямо в глаза.

Я томить его не стал.

— Да… — настороженность из его взгляда мгновенно ушла, уступив облегчению.

— Так, значит, господин Ангел… Почему то был уверен, что вы с самого утра пожалуете. Едва, так сказать, забрезжит солнца золотого луч. Дуняшка, кофию господину Агнелу, Васька, одеваться, Ванька — запрягать! Не беспокойтесь, господин Ангел, ровно через четверть часа поедем…

— Поедем, — кивнул я, проходя в кабинет вслед за хозяином. Дуняша скрылась, кофию я не ждал да и пить его не собирался. — А куда поедем-то, — повысил голос я, чтобы слышал хозяин, торопливо скрывшийся в гардеробной.

То, что Смородин тоже помнил неслучившийся день, одновременно и радовало и тревожило. То есть у него ключи работали?

— Так на рынок же! — крикнул он и сдавленно чертыхнулся. Что-то тяжелое упало на паркет с глухим стуком… наган что ли? Ладно, если не взведенный. Еще не хватало, чтобы господин ротмистр сам себя невзначай пристрелил, да в моем присутствии. Я не Савинков Борис Викторович, побегам из тюрем не обучен-с… Нельзя мне в тюрьму, времени нет.

И тут до меня дошла реплика Смородина.

— На какой рынок? — растерялся я, — в Монастырь!

— Зачем? — ротмистр появился во вчерашнем наряде, один в один, даже кончик накрахмаленного платочка торчал из кармана ровно на палец. — Вы эээ… грехами озаботились мирскими? А разве ангелы не безгрешны?

— Не валяйте дурака, ротмистр, — сорвался я, — какой к черту рынок, что нам там делать, не изволите прояснить?

— Ну как же, — тот на мгновение растерялся, острый взгляд поплыл, — рынок… где меня вчера отравили. Или не вчера? Мне казалось, раз вы здесь, значит, тоже помните. Простите великодушно, если это не так, но вы, сказав свое уверенное «да», невольно утвердили меня в моем, возможно, излишне смелом предположении…

Упс! Помнить то я помнил, и преотлично. Да вот только оказалось, что мы с господином Смородиным помнили РАЗНЫЕ версии прошлого.

— Кофию, барин, — Васька или Ванька, черт их там разберет, не вовремя сунулся под руку и едва не огреб невесомой чашечкой костяного фарфора с почти кипящей дегтярной жидкостью — да по зубам.

Я едва успел ее перехватить и машинально понюхал.

— Без цианида?

— Шуточки у вас, — поморщился ротмистр, — выходит, все же помните как все было.

— До мельчайших подробностей¸ — подтвердил я¸ — только не на рынке¸ а в лесу¸ и не отравили, а пристрелили, и не вас — а меня. А так все верно. Поздравляю с воскрешением из мертвых, господин Смородин. Как ощущения?

— Мерзопакостные, — его передернуло и тонкая корочка настороженности во взгляде растаяла окончательно.

…Время уходило, время утекало, время таяло и задержать его не было никакой возможности. Время — то, на что мы не можем влиять. То есть вообще никак, ни непосредственно, ни опосредованно. В отличие от материи, энергии и пространства.

— Да брось, — пожал плечами Смородин, — если что, крутанем эту штуку еще раз и вся недолга.

— Понравилось умирать? — моя бровь сама собой дернулась вверх. Этот человек не уставал меня поражать: клоун, фигляр в лаковых штиблетах, способный с серьезным лицом пороть чушь поездами… и одновременно хладнокровный, бесстрашный игрок, готовый в любой миг пойти на головокружительный риск даже не за родину, любовь или правду. За деньги и положение в обществе.

— А Ксения, — спросил он вдруг, — в твоей версии она тоже умерла… Интересно, она будет помнить этот день?

— С Ксенией разберемся позже, отозвался я, — может, романтичная барышня, увлеченная физикой, воспримет собственную кончину как интересный натуральный опыт. Но ты сказал одну вещь… Мы имеем четыре ветки реальности…

— Откуда четыре, — перебил меня Смородин, — я, так-то, не дурак, до двух считать умею. В одной умер ты, от выстрела. В другой я, от яда.

— Четыре, — невесело улыбнулся я, — две ты назвал, одна происходит сейчас… И была еще одна, в которой Маша и Мартын получили от меня ключи. Что заставило ребят крутить ручку снова и снова? Только чья-то смерть, и я не думаю, что она была моей или твоей. Кому мы с тобой нужны, Смородин, кроме мамы с папой и актуальной любовницы?

— Ксения? Но в моей реальности ее смерти не было.

— Была, — жестко перебил я, — ты умер. Значит, ручку не крутил. Значит, кто-то это сделал. Кто и ради кого?

— Так, может, это судьба? Ну, та самая, которой ни пешим не обойти, ни на коне не объехать?

Я вздохнул. И так уже раскрылся перед этим пройдохой дальше некуда, стоило ли беречь остатки секретности?

— Ксения должна погибнуть полтора месяца спустя, во время визита Государя в город, — сообщил я, — и ее гибель сейчас вообще ни с чем не монтируется.

Смородин вздрогнул всем телом, крупно, заметно — и посмотрел на меня так, как смотрят на ядовитую тварь, которую уже не то чтобы приручили, а привыкли, притерпелись и почти поверили что за стеклом террариума она условно безопасна. И тут вдруг узрели ее без стекла, в миллиметре от своего беззащитного тела.

— Откуда вы это знаете, даже не спрашиваю… — пробормотал он.

Взгляд мошенник не отвел, но снова перескочил на «вы», хотя раньше тыкал мне запросто, как своему.

— Про визит Государя… верю, потому что слухи ходят среди моих подопечных. Радикальное крыло эсэров взбудоражено, и адскую машинку, которую у них попятили и в Земляном банке применили, они как раз на Государя и ладили. Но ее светлость… не планировали допускать до встречи с Императором. Если только князь передумал… но неужели барышня Ксения решилась ценой своей жизни спасти Государя? Как то это совсем не в ее характере. Она бы, скорее, статью для журнала написала, о принципах действия устройства и типа взрывчатки.

Я невольно улыбнулся. Характер барышни Трубецкой все еще был для меня загадкой, но постепенно она разгадывалась.

— Ты мне расскажи лучше, Григорий Иванович, что там на рынке то произошло? В аккурат пока запрягают, и уложимся.

Смородин подобрался, как кот перед прыжком:

— Мы с вами и придумали все. Логика была железной, как вы и хотели. В чем была причина смерти княжны и того, что испытания прошли эээ… не так как задумывались?

— Жандармов принесло чертову тучу, — кивнул я, начиная понимать.

— Так и есть. Ксения просто не смогла вырваться, слишком плотно обложили. А если бы жандармов было поменьше, или не было совсем, расклад другой сложился бы.

— И мы решили их отвлечь… на что-то более интересное?

— Шуваев, он ведь не просто служивый человек, он специалист по бомбистам. Фанатик. Он их чует за версту, и если получает ниточку — бросает всё и рвётся в погоню. Значит, надо было дать ему ниточку. Самую настоящую.

Ротмистр отпил коньяка, который сам же достал из бара. Взглядом предложил мне, я, мотнул головой. Сейчас в глазах Смородина стояла холодная ясность — не шарлатана, а расчётливого оперативника.

— На рынке, у часовщика Аристарха, была явка. Через неё выходили на группу «Народного гнева», — он цинично ухмыльнулся, — да, вот такие затейники. Названия одно другого краше, хоть на театральные афиши пиши. Вроде образованные люди, студенты — а клоуны клоунами. Если бы от них еще кровушка по всей России не лилась, можно б и посмеяться…

— Ты отвлекся, — поторопил я.

— Да… Эти, из Гнева, два года мечтали уложить Шуваева в гроб. И динамит у них был, и смертники. Задача была проста: сдать им точный маршрут кареты Шуваева на следующую среду. Они бы ринулись готовить покушение. Шуваев бы тут же получил анонимный донос о готовящемся акте. И вся его свора, все его агенты — рванули бы на охоту. На три, а то и на все четыре часа они выпадали из игры. Как раз окно для Ксении Андреевны.

Смородин помолчал, разглядывая бокал.

— Явка оказалась палёной. Не знаю, как. Возможно… — он тяжело вздохнул, — возможно, меня спалил кто-то сверху. Так или иначе, меня там ждали. Не как связного, а как ротмистра Смородина. Жандарма.

— Почему яд? Такой царственный способ казни. Обычно хватает пули или ножа под лопатку.

— Застрелить меня — значит поднять шум. Будет расследование, лишние вопросы. А им нужна была тихая, аккуратная смерть. Ротмистр, скоропостижно скончавшийся от удара на рынке среди бела дня. Случайность. Трагедия. И никаких вопросов. Дали мне выпить вина — хорошего, креплёного. С миндальным послевкусием. Я почувствовал его, этот запах, но было уже поздно. Последнее, что видел — ухмылку того самого «часовщика». И подумал: «Как же идиотично вышло…»