Когда солнце кругляшом масла начало таять в море, из ворот Афалины к лагерю Бродяг потекла публика.

Это была уже не та бурная река зрителей, как накануне, скорее долгий и неторопливый ручеёк, но и он пригнал к помосту небольшое озеро.

В основном здесь были те, кто прислушался к напутствию Ориоля и решил покинуть город на рассвете следующего дня. Но и оставалось немало тех, кто ещё сомневался и не принял решения, а также тех, кто пришёл поглазеть на знаменитый танец Большого Улова.

– Жизнь или грош… Как ни очевиден выбор этим глупцам… – задумчиво говорил Яго брату, глядя на редеющий поток горожан, проходящих через главные ворота. – Они снова и снова цепляются за монету.

– Я видел мертвецов, прижимающих к груди связки монет, а не собственных детей, – отвечал Тамаз. – И живых, глотающих перстни, едва они слышали о приближении разбойников. Но это не просто жадность, брат. Когда сердце Тауруса погибло, люди окончательно перестали верить друг другу. Даже Бродягам.

– Но эти-то верят, – кивнул Яго и ободряюще хлопнул брата по плечу. – Эти услышали!

Золотая полоска заката разлилась над морем. На дальней городской стене затрубил рог стражей, сменяющихся на посту.

Но Тамаз, казалось, не слышал звуков, не видел красоты уходящего дня. Его лицо оставалось грозным и серьёзным.

– Мы снова проигрываем врагу в клетки, – сказал он. – И Афалина – это не воробей, и даже не голубь. Это сова или лебедь. Неоправданная потеря.

– Мы сделали, что могли, – пожал плечами Яго. – И если хочешь, кое-что выиграли у него.

Тамаз сурово посмотрел на брата:

– Источник? Которым не можем воспользоваться? Благо его нет у нашего врага…

Яго положил ему руку на плечо, заглянул в лицо:

– Не просто источник, жизнь нашей сестры, нашей ученицы и нашего друга.

– Этого мало, – с тоской заключил Тамаз.

Яго помотал головой:

– Этого не может быть много или мало, брат. Этого просто достаточно.

Пока собирались зрители, от толпы отделился человек в простой тунике, подпоясанной серебристым поясом. Аккуратно подстриженная бородка и тёмные вдумчивые глаза выдавали в нём человека из знати. В руке человек по прозвищу Ваху держал длинные чётки из китовой кости.

– Это все, кого удалось собрать, Ориоль, – обратился он к клоуну, закреплявшему верёвкой широкое полотно парусины, заменявшее на сцене занавес. – Микко Хай склонил на свою сторону многих старейшин. Он назвал тебя бунтарём и разорителем, лжецом и спятившим паяцем. Сказал, что афалинцы не побегут, как крысы с тонущего корабля, и их улов им дорог. Стражникам сегодня не велели выпускать жителей из города. Но у меня много знакомцев среди командиров. Я надавил где нужно, и главные ворота открыли.

– Спасибо, Ваху, – спокойно кивнул Ориоль. – Я этого ожидал. Микко Хай сделал свой выбор. Жаль, что от него зависят жизни других горожан. Но ничего не поделаешь. Каждый решает сам.

Он завязал крепкий узел, дёрнул его и добавил:

– О том, что Бродяги не лгут, знают все. О том, что наши вести вовремя спасали деревни и города, также все слышали. Микко Хай нарушает клятву, данную императору: не исполнять приказы кулкури себе дороже. И пускай за моей спиной нет армии Эрхо и самого его след простыл, это не отменяет обещания.

– Выбрал не один лишь Микко Хай. Выбрал город, – с горечью сказал Ваху. – Но не весь. С нами благоразумные. Мы пойдём с тобой, Ориоль.

– Я знал, что ты меня услышишь, друг. Пусть сети твои будут полны.

– Пусть сети твои будут полны, – повторил Ваху, коснулся лба и повернулся, чтобы уйти.

– И всё же, – остановил его Ориоль. – Перед отбытием обойдите ещё раз каждый дом. Пусть спасётся ещё десять душ или только одна душа, но мы не отдадим их врагу.

Ваху приложил руку к сердцу и кивнул.

Начиналось представление.

Ахти, Мур, Иви и Анемед на этот раз не стали взбираться на дерево и расположились на ещё тёплых камнях утёса, откуда отлично было видно сцену.

С моря дул прохладный ветер, и потому ребята жались друг к дружке.

Они без конца болтали, обсуждая всё, что с ними приключилось и, возможно, ещё приключится.

Иви и Мур стрекотали, как кузнечики. Ахти и Анемед всё больше слушали и молчали.

Когда над сценой зажёгся парящий светящийся шар, Ахти повернулся к Иви и тихо спросил:

– Если кулкури больше не на задании, если императора, которому они служили, больше нет, – зачем им эти представления? Зачем весь этот маскарад?

Иви, дрожа, как тогда у пропасти в древнем городе Хато, прижалась к нему поближе и прошептала:

– Это не маскарад. Это наша жизнь Ахти.

– Наша? – не понял мальчик.

– Ты ведь теперь нуорин, – подтолкнула его плечом Иви. – Ты скоро узнаешь, что разить врага можно не только мечом. Есть смех, танец и песня. Есть история, рассказанная голосом, движением тела. Это главное оружие Бродяг – надежда. От её острия падают враги: страх, сомнение, одиночество. Ты скоро узнаешь, говорю тебе…

И он скоро узнал.

На сцену не спеша вышел Ориоль, сел на самый край помоста и обратился к публике:

– Вы пришли сюда, афалинцы, чтобы посмотреть танец Большого Улова, который много лет могли исполнить лишь Рузиль и Чемпион. Никто во всём Таурусе не способен повторить его. И если танцор ошибается хотя бы раз, значит, сетям быть пустыми.

Но я надеюсь, что вы здесь не только из-за танца. Вы выбрали жизнь, а не только улов. Выбрали мудрость, а не жадность. Чтобы свершить такой выбор, надо любить этот мир, свои семьи и своих друзей больше, чем звенящие колечки. Потому вам не нужен танец, сулящий сокровища. Они и так у вас будут. Вам, афалинцы, нужен танец, разжигающий любовь. Танец розы и скорпиона!

Он вскочил и, резко поправив буйные кудри, крикнул в толпу:

– Эгей, афалинцы! Радуйтесь! Ибо танец этот простой и понятный, но красивее его нет ничего на свете. Не тоскуйте, что оставляете свои жилища, и не предавайтесь унынию и сомнениям! Иной бродяга счастливее богача. А вам и странствовать недолго! Радуйтесь, что благоразумны и что сердца ваши не изъедены ржавчиной. В путь, Афалина!

Он спрыгнул со сцены, и тут же запела флейта, вкрадчиво, нежно.

Как прорастает из сухой земли росток, дрожа и расправляя навстречу солнцу листья, так поднялась с деревянных досок помоста Рузиль и начала свой танец.

Никто не видел, как она оказалась сразу в центре сцены. Возможно, всех отвлёк Ориоль, или это была игра света и тени, или в помосте располагался невидимый люк. Но от появления её по толпе пронёсся тихий вздох, перешедший в молчание.

Флейта пела настойчивее и громче, к ней присоединились мягкие переливы струн мандоры.

Фигурка на сцене крепла, в ней будто появлялись соки и сила. Росток качался на ветру – спина танцовщицы изгибалась, как упругий стебель. Её руки, подобно растущим листьям, поднимались всё выше и пили свет белого шара, парящего над сценой.

Рузиль закружилась, сложив над головой ладони, превращаясь в бутон, набухающий цветочными ароматами и нектаром.

Кто-то из зрителей издал то ли стон, то ли крик. Может, ребёнок или женщина. А может, и мужчина – один из тех, кто впервые за долгие месяцы забыл о тяжёлом труде в лодке и, опустив мозолистые руки, пахнущие рыбой, не спускал глаз со сцены.

Теперь танцовщица прыгала вверх и снова кружилась, распускаясь розой. Подол её платья шелестел и переливался багрянцем. И чудилось, что сладкий аромат дикой пустынной розы, струится над толпой.

Но шар над Рузиль потускнел, как луна, затрубил рог, глухо застучал бубен. Из тенистого угла на розу бросился скорпион. Он прыгнул, перевернулся и рассёк воздух клешнёй. Но роза, гибкая и плавная, увернулась.

Скорпион попятился, побежал по кругу, чтобы напасть вновь. Тело танцора было выкрашено чёрным, и Ахти не сразу признал Гаспара, тем более он никогда ещё не видел его в танце.

Поверили ли зрители, что клешня Гаспара настоящая, или приняли её за бутафорскую, Ахти не понял. Но было ясно, что Чемпиона узнали. Лёгким ветерком пробежал шёпот над толпой. И глаза зрителей зажглись ещё ярче.

Снова и снова ловил розу скорпион, совершая немыслимые пируэты. Цветок не уступал ему и боролся за свою жизнь на пустынной сцене.

Тела танцоров будто не знали земного притяжения, будто не замечали, что есть боль и усталость плоти.

– Ловко они… – шепнул Мур, с глазами как две звезды. И больше уже никто ничего не сказал, потому что говорить не хотелось.

Загрохотал барабан, и вот скорпион подрезал цветок. Рузиль покачнулась, как от смертельной раны. Прошла несколько шажков и рухнула на пол.

Скорпион замер. Умолкла музыка. Медленно, как во сне, Гаспар приблизился к её телу – к цветку, умирающему на песке. И то ли со скорбью, то ли с любопытством чудовища, впервые ощутившего хрупкость и красоту, он опустился на колени и коснулся её плеча.

Так тихо было вокруг, словно у сцены никого не было.

И тут Рузиль вскочила, и локти её, колени и пальцы будто обратились в острые шипы. Тревожной птицей вскрикнула флейта, быстро застучал барабан, и танец сменил ритм.

Роза ринулась на врага, скорпион подхватил розу. И они закружились в безумном круге. Мелькало чёрное на красном, а красное – на чёрном.

И вот, когда казалось, что танцоры упадут замертво или сорвутся с помоста, роза и скорпион сплелись в единое целое. Как блаженство и боль, как надежда и отчаяние, как огонь и лёд, как свет и тьма.

Но для Ахти, которому чужды были туманные образы и метафоры, поэтические сравнения и фантазии, для Ахти, который вырос в суровой дисциплине Зелёной твердыни, готовый всегда защищать и защищаться, этот танец показался его собственной жизнью. Его будущим, в котором грядёт радость и горечь, разочарования и победы. И всё это неразделимо. И всё это его.

Он тряхнул головой, словно спросонья, и будто заново увидел лица сидящих рядом с ним ребят: Иви, Анемеда и Мура.

Он посмотрел далеко за сцену – туда, где темнели фигуры кулкури, наблюдающие за представлением, и удивился: ещё недавно он потерял всё, он был один на свете и вот за несколько дней обрёл больше, чем мог надеяться, – друзей, семью, дом и даже призвание.

Силуэты розы и скорпиона кружились, восхваляя любовь и её силу, которая превращает чудовищ в людей. И без которой люди превращаются в чудовищ.